Творчество

Гармония волны. Фрагмент

Гармония волны. Фрагмент

Проблема поиска гармонии, то есть необходимость того, что позволит чувствовать себя в мире не чужим, а, напротив, органично вплетенным в бесконечное многообразие  Мироздания, так или иначе вставала, встает или встанет перед каждым.  Кто-то отмахивается от  этого ощущения, иному оно кажется просто назойливым комариным писком. Некоторые находят свой путь, погрузившись в ту или иную религию, как в омут, и до конца дней своих пребывают там, в хитросплетенье обрядов и заветов. Кто-то ищет наставников, кто- то их  находит, кто-то сам себе представляется учителем. Таким людям комфортно, они нашли свою полочку в кладовой Вселенной, и суть вещей кажется им оттуда простой и ясной. Но, как много этих полочек  узких и широких, пыльных и чистых, удобных и недоступных, как заветные глубины  сейфов, и способ добраться до них, по сути дела – беспредельная  дорога, по которой идут те, кто от поиска не отказался.

Фрагмент книги «Гармония волны. История сёрфера«.  — М.: Олимп Бизнес, 2011; — ISBN 978-5-9693-0181-8

…… Благодаря общей натренированности я достаточно долго не уставал, мог кататься пару несколько часов, используя накопленный ранее физический ресурс. И все было бы хорошо,  если бы на нашем побережье волны появлялись бы каждый день и, скажем, перед работой  можно было посвящать катанию ежедневно часок-другой.  Но у меня ожидание волны, учитывая отсутствие гидрокостюма и сезонность, иногда затягивалось до шести – восьми месяцев. Поэтому те два-три дня, которые волна работала после столь длительного отсутствия, приходилось кататься с утра и до вечера, рекордом стал шестичасовой заход в конце августа 1999 года.  Учитывая все это,  передо мной стояла задача научиться отдыхать за тот промежуток времени, во время которого я, находясь на точке старта, ожидаю следующего сета волн. Разумеется, времени мне не хватало, и я торчал на берегу, пропуская прекрасные, такие желанные волны, потому что  меня просто не было сил разогнать себя на них.  Тогда как-то естественно и неосознанно, я стал учиться экономить энергию, не кидаясь на каждую волну, выбирая лучшую визуально, а потом и интуитивно определяя ее уже тогда, когда она еще шла на меня среди своих сестер.  И я снова пел, иногда про себя, иногда громко вслух и чувствовал при этом, как те импульсы природной энергии, которые я получаю, скатываясь со стенок волн, не накапливаются  во мне как в не подключенном, хотя и полностью заряженном аккумуляторе, а неожиданно снова дают мне силы, причем усталость уходит прочь.

 Заходя на каждую волну и отдыхая после нее, я пел по-разному, то есть воспроизводимые мною звуки всегда были схожи, с  основной, если так можно выразиться, кульминационной составляющей движения, которая  проходила сквозь кончики пальцев ног  и рук. Я нашел свою песню,  вернее её составляющие, из которых, как из глины, я мог создавать любую форму, соответствующую определенному моменту. 

 Сказать, что в тот период я катался на волнах многих «спотов» нельзя.  Катался я в своем поселке и его окрестностях,  но так или иначе волны там были разные и, приходя к новому месту,  я с ним знакомился, оценивая не только с технической стороны все его  преимущества и недостатки, но, пытаясь разглядеть его душу, познакомиться с ней. Я негромко пел свои песни, стараясь открыться, и споты мне отвечали, особенно когда бывали пустынны.  Я чувствовал себя настроенным на волны той энергетики, какой обладало данное место.  Уходя со «спота» после катания, я благодарил место, обращаясь к песку, камню или коряге на берегу, к тому, что его персонифицировало в физическом отношении, потому что благодарность на тонком уровне я выражал песней.

  Должен заметить, что я пел, обращаясь не только к волне, я пел солнцу и его бликам, если оно сияло, я пел пасмурному небу, дождям, ветрам и тучам, всему, что олицетворяло день, тому, что давало «эмблему» моему катанию.  И после я начал осознавать, что правильно распознав «эмблему» дня, от процесса катания я  в техническом и эмоциональном отношении  получаю гораздо больше.  А если мне удавалось различить эмблему «конкретной»  волны и настроится на нее, то катание превращалось в феерию!     

 Глубина эмоций, которые возникали во мне, была равна той  глубине,  до какой я сам мог раскрыться, впуская в себя окружающий мир. И именно процесс скатывания с волны служил для меня той медитативной формой, с помощью которой я достигал экстаза.

 И чем лучше мне удавалось скатиться, точнее, взять волну, отработать всю её сверкающую стену, замедлив, затаив, растворив своё я в вихре эмоций и физического действия, тем глубже в меня проникал окружающий мир. И энергия, потоком хлынув за ним, пронизывала каждую мою пору, иногда даже вызывая  слезы, столь велико было экстатическое восприятие момента.

 Катание на волне представлялось мне не просто последовательным техническим действием, я воспринимал его как единение с миром и ощущал не только физически, но и на уровне более тонком, как бы скользя в пучках энергий. Рожденный ими, их создающий, я взлетал и низвергался не только на спине зелёной «зыбины», но и в вихрях непостижимых сил! Я пел свою песню и танцевал свой танец! Но не для того чтоб вызвать  определённые ощущения, а от того что это было гармоничным танцем, в ритме которого живет Вселенная!            

 Потом волны кончились, вместе с волнами совсем успокоился и ветер, мы изнывали от скуки, и занимались мелким ремонтом, кто своей матчасти, кто ремонтом корпусов гидроциклов,  я, к примеру, зашивал старые «мустанговские» паруса.  И все постепенно стали бредить « Фестивалем солнца, ветра и парусов», проходившим тогда в поселке Щелкино на побережье Азовского моря в Крыму, в пятидесяти километрах от нас.

Пришло время вскрывать копилки. Мы с Тренером в один из августовских дней заказали автобус на общественные средства для выдвижения всего личного состава нашего клуба на «Казантип».

Это было похоже, как метко выразился Тренер,  на Новый год. Собирался народ со всех  уголков бывшего Союза, объединенный одной общей идей  - доской под парусом.

Деталей того «Казантипа» я не помню, мы катались, смотрели на других катальщиков, на их «фирменные» паруса, на настоящие, а не самодельные доски, мечтая построить себе такие же! Меня захлестнула любовь к виндсерфингу, и серфинг ушел на задний план, виндсерфинг оказался более доступным, близким. Он был здесь, рядышком, яркий журнальный и красивый! В то время как мой серфинг был своего рода подвижничеством, это был тернистый путь одиночки, а виндсерфинг казался, куда более достижим, потому что ветров на Черном и Азовском морях, было больше, чем пригодных для катания волн.

Я чуть было не лишился, не утратил своей мечты среди красочных парусов и «лайкр», если бы не увиденная мной серфовая доска, привезенная кем-то непонятно для чего на берега Азовского моря. Она вернула меня в мою реальность, и снова я через пестроту дакроновых мачт-карманов увидел совершенную форму той волны,  с которой ждала меня где-то в будущем долгожданная встреча.

А сам фестиваль трещал, как фейерверк искрами! И эти искры воспламеняли нас с Тренером настолько, что мы каждую ночь подкрадывались к пионерской палатке, где Пио отдыхал со своей будущей женой и вытаскивали колышки с растяжками, после чего скрывались во тьме под кустами, и, давясь от хохота, наблюдали как Пионер, изрыгая проклятья, выбирается из-под  груды брезента, потом выковыривает оттуда Леру и снова пытается натянуть веревки!

Наступила осень, закончился «Казантип», последние отдыхающие смаковали сентябрьское  солнце, как знатоки смакуют выдержанное вино, — бархатный сезон вывесил пушистые облака.

На пляжах с каждым днем становилось все пустыннее, только огромные чайки ходили по песку или парили вдоль самой кромки моря, странные,  не принадлежащие ни земле, ни воде, ни воздуху.

Потом задул «восток», залив позеленел, и стал по цвету похож на патину, выступающую на старой бронзе, по нему заходили широкие водяные валы! Вода была еще теплой.

Но бодиборда мне уже было мало, и Пионер давал мне свой «weve», 55 литров объемом, склеенный по журнальным фото F2. Я встал на него с первого раза, лиш, вернее, веревку из запасов того же Пионера, я привязывал к задней петле. Сам Андрюха катался на моем бодиборде,  для чего усовершенствовал  ласты одноименного с ним советского бренда — «Пионер», красиво обрезав их ножницами, чтобы они хоть отдаленно напоминали ласты для бодибординга, которые мы видели на фото в разных журналах.

Никто из нас тогда в живую настоящего серфинга никогда не лицезрел, иногда на кассетах с виндсерфингом у Тренера  мы вдруг замечали нечаянно попавшего в кадр серфера, который появлялся на экране и исчезал, буквально, через несколько секунд. Не знаю, как остальные, но я в эти мгновенья успевал запомнить все его движенья для того, чтобы  воспроизвести  их на нашей жесткой, резкой ветровой волне с помощью пионерского «weve». И чем больше я на нем катался, тем лучше понимал, что эта доска для моих задач подходит мало, надо мастерить такую, которая бы годилась только для серфинга! Но материалы, деньги на них?  Да, и сам чертеж?! Где их взять?! С чего делать подобную доску, как она выглядит, ведь видел я только одну, на «Казантипе», да и то такую маленькую….  В то время я считал, что на нашей маленькой волне на большой доске будет комфортней кататься. И тут в который раз вмешалось  провидение. Во-первых, не помню уже, как, но в клубе появился рекламный журнал с линейками досок разных фирм. В нем имелась  страничка с тремя серфовыми досками фирмы «Bic», причем, кроме   футовой метрической системы, в которой я тогда не разбирался, там была и понятная нам – метровая.  И я выбрал для постройки доску самую большую -  два метра семьдесят восемь сантиметров,  круглоносый классический лонгборд.  Во-вторых, как-то очень удачно в переделанном торговом зале одного из наших почивших в бозе магазинов нам с Тренером предложили оформить небольшую дискотеку. И мы её оформили. Там звучала музыка с октября по май, до тех пор, пока не начался сезон.  Таким образом, я оказался обеспечен деньгами на постройку доски и прототипом, с которого можно было снять чертеж.

Делалось это следующим образом: Тренер своим фотоаппаратом  «Фед»  фотографировал страницу журнала с выбранной доской, потом на фотоувеличителе на обычную бумагу с пленки проецировалось это изображение,  по линейке доводилось до размера один к десяти и осторожно почти невесомо, острейшим карандашиком обводился один борт до крайней точки носа от крайней точки кормы.  Далее этот «рисунок» размещался на письменном столе, прочерчивался Д.П.,  делалась «шпация» на пятимиллиметровом расстоянии друг от друга, по которой отмерялся размер того или иного «визуального» шпангоута от Д. П. до борта. И чертеж один к десяти был готов и
после этого таким же способом создавался чертёж прогиба днища в этом же размере.

Для меня это действо казалось колдовством.  Актом волшебства,  приводящего к сказочному результату, к обладанию доской, хотя актом не совсем понятным, напоминающим какой-то ритуал. Под впечатлением этого обряда  я ходил несколько недель, к тому же только по их истечению у меня появилась сумма, достаточная для приобретения пенопласта ПСБС в количестве, необходимом для постройки доски.

Торжественно, на тренерской «Таврии»,  мы поехали в строительный магазин и забили несчастную  и без того крошечную машину кусками пенопласта 100х75х10, а сверху на багажнике аккуратно увязали еще листов шесть для Пионера, Рыжего и Ромы Тараканчика. В итоге почти весь состав клуба был обеспечен одним из основных материалов для постройки досок. Смола опять приобреталась  у Пети с соблюдением обычных предосторожностей.  Он постепенно снабдил нас  нужным  количеством, и теперь каждый из нас оказался готов к постройке. Все ждали только моральной готовности – некого щелчка, знакомого каждому творцу – вдохновения,  что заставляет скульптора подойти к давно укрепленному на помосте холодному камню и согреть его мастерством и талантом!

Название доски, её имя,  служило для меня отправной точкой созидания, я ведь не очень отчетливо понимал, что именно строю, да и, вообще, не был уверен в том, что из моей затеи выйдет нечто путное.  К тому же каждый, кроме сокрушенно покачивающего головой Тренера, обязательно упрекал меня в пустой трате драгоценного материала, но я был непреклонен. И в своем непреклонном одиночестве бродил вечером вдоль пустой набережной и перебирал в уме сотни звучных наименований от «амальгамы» до «сонаты», но все не подходило, отдавало какой-то кустарщиной! И вот снова мне на помощь пришла «Драма океана» профессора Манн-Боргезе! Перечитывая в очередной раз описанную в книге историю серфинга, я наткнулся на слово  ОЛО;  оказывается, так назывались те старинные полинезийские доски, на которых гавайские принцы катились с изумрудных валов Вайкики!

Слово было прекрасным, каким-то «круглым», как нос моего лонгборда, оно напоминало о  возникновении серфинга, о воинах «канака» и, что  не менее важно,  было простым. Его несложно было вырезать на аракале, чтобы сделать трафарет!

Так моя ещё не родившаяся доска получила имя, а я — импульс к ее созиданию.

Начал я с того, что после получения предварительного разрешения Серёги Яценко, переделал старый ненужный «стрингер», по которому он строил когда-то «рейсборд» под свои размеры.  «Стрингер», по сути, представлял собой лекало – профиль всей доски от кормы до носа, и по нему нарезался пенопласт, куски которого впоследствии накладывались один на другой и склеивались небольшим количеством эпоксидной смолы. Позже, когда технический прогресс достиг и наших закоулков, для склейки стали использовать строительную пену.

Таким образом, получалась «таблетка» — необработанный пенопластовый болван, с уже заданным днищевым  и палубным профилем – весь корявый, но зовущий, требующий обработки.

И тут началось, пожалуй, самое интересное, утром  я пришел в «Рапану» и переоделся. У верстака ковырял какую-то деревяшку Алексеич, я торжественно установил на свободные от двух пионерских поклеек козлы свою «таблетку» и принялся на днище переносить чертеж и после, кажется,  полуторачасовой борьбы с миллиметрами и параллельными линиями половина моей будущей доски была уже прорисована!  Я торжественно водрузил «таблетку» стоймя на подложенный для этого на пол кусочек пенопласта и облокотил конструкцию о стену.  Любованию не было конца. Любовавшийся вместе со мной Алексеич, правда,  спросил:

- А зачем у ей такой нос широкий?

Я ничего не успел ему ответить, потому что меня опередил Тренер, который, как оказалось, наблюдал за нами уже минуты три:

- Сейчас так модно, в Париже так носят…- хмыкнул он и добавил:

- Ты смотри как интересно…

Потом он вдруг схватил мой драгоценный «болван», отчего у меня замерло сердце. Положил его снова на козлы и, внимательно изучая линию, которая прорисовывала будущий борт моего лонгборда, выпалил:

- Поздравляю, Шарик, ты – балбес!

И тут же схватив карандаш с линейкой и мой чертеж, в пять минут перенес второй борт на пенопласт изящной четкой, непрерывной линией! Потом, вытащив из алексеичевского верстака устрашающего вида пилу, опилил по линиям все лишнее своей твердой рукой и снова поставил доску стоймя на пол.

Я даже возмутиться не успел такому святотатству, все произошло так быстро, и результат был таким  ошеломляющим, что я заулыбался, и  опять,  было, принялся за любование своей уже почти готовой доской, как из состояния восторга меня снова вывел Алексеич:

- Так, на хрена, я спрашиваю, у ей нос такой широкий?!

- Геня, не нервируй меня! -  громко произнес, почти прокричал Тренер туговатому на ухо старику. — Лучше  сделай ему доску деревянную, чтоб шкурить, поровней, сантиметров шестьдесят длинной и шириной  двадцать!

Кстати, эта доска «чтоб шкурить»,  жива и по сей день, ею шкурило потом множество народу, сменялись полосы наждачной бумаги, укрепляемые на ней степлером, сменялись руки,  а деревяшка оставалась. Такая же «годная», как все что выходило из рук Алексеича.

И тогда я принялся сначала за борта, осторожно убрав все огрехи, оставленные там пилой, и довел шкуркой легко поддающийся пенопласт  по линии, обрисовывающей борта, в ноль. Затем, очень бережно с кормы начал вышкуривать общую плоскость днища. Мне при этом приходилось внимательно следить за тем, чтобы доска с наждачной бумагой располагалась параллельно полу, иначе можно было «завалить» плоскость. Движения должны быть невесомыми, я сомневаюсь, что многие из тех, кто строил доски подобным способом, нежней прикасались к своим подругам.  После того как, несмотря на податливый пенопласт, я несколько дней выводил и, наконец, «сделал» днище, я прорисовал скулу, то есть кромку по днищу, от которой  зависело многое  и по поводу которой разгорелись дебаты. В ходе развернувшейся дискуссии было решено сделать кромку  «мягкой», менее выраженной, чем на досках для виндсерфинга. А Серёга Яценко, вообще, предположил, что моя доска  сломается на первой же волне, такой тонкой она ему казалась относительно тех «кадавров»,  которые он созидал в последнее время для открытого им проката в Новом Свете под Судаком.

В итоге я сделал скулу по наитию, и наступило время оклейки днища.

Поскольку моя доска была, действительно, самой тонкой их всех когда-либо сделанных в клубе – спортивным «снарядом» всего в семь сантиметров по миделю толщиной,  Тренером и Пионером при участии хмельного Рыжего, было принято решение вначале оклеить днище, а потом уже довести до ума палубу. В оклейке мне снова помогал Тренер, причем во время трудового  процесса неоднократно называл меня «косоруким» и «поторописьковичем» — своеобразным существительным,  произведенным им от глагола «поторопись» и обозначающем крайнюю степень спешки,  приводящей к ляпам  в работе.

В отличие от досок для виндсерфинга мы не клали на днище моей доски «сэндвич», то есть пластины более жесткого пенопласта марки ПХВ или ПС40, так как, по общему мнению, мой серфинг сильных нагрузок  вынести не мог. Потому днище было оклеено двумя слоями стеклосетки. А пока это «чудо», сотворенное мною практически целиком полимеризовалось, мы с тренером начали вручную на изобретенном когда-то Алексеичем станке, струной распускать кусок ПХВ (он был дешевле) на трехмиллиметровые пластины для «сэндвича». Сначала для тренерской учебной доски, на которой он собирался учить народ премудростям виндсерфинга, а потом и для меня, что заняло два дня. Затем еще пару дней после этого у меня жутко болела спина, а Тренера скрутил ревматизм так, что он на нашей дискотеке сидел за пультом, а не стоял, как обычно.  

 В  физиологии существует два понятия – парасимпатическая  и симпатическая нервная системы. Это системы, участвующие в процессах регулирования работы всех  органов человека и желёз внутренней секреции. И в экстремальных ситуациях,  к которым, безусловно, относится занятия серфингом, в организме человека происходят интересные процессы.

 В момент скатывания на доске с волны вырабатывается адреналин, называемый иногда гормоном страха, но через некоторое время, по окончанию стрессовой ситуации, уровень адреналина в крови снижается и усиливается деятельность парасимпатической нервной системы. Благодаря чему снимается не только стресс, проявившийся  в рассматриваемом нами случае во время занятий серфингом, но  также снижаются и проявления постстресса, вызванного какими-либо неблагоприятными жизненными обстоятельствами, ранее имевшими влияние на данного человека.  И также происходит повышение уровня эндорфинов,  так называемых гормонов счастья (самым известным среди которых  является серотонин). А влияние парасимпатической нервной системы, помимо уменьшения частоты и силы сердечных сокращений и снижения кровяного давления, выражается в улучшении кровоснабжения внутренних органов, что в свою очередь оказывает положительный оздоровительный эффект на различные заболевания, возникновение которых имеет психогенную природу.

 Поэтому помимо прочего, рассматривать серфинг можно как медико-физиологическую и социально-психологическую категорию. Однако подобный его аспект с обычного ракурса попросту не заметен

 В то же время я осознал, что совсем ничего не знаю о волне: как она рождается, как возникает, чтобы  в полосе прибоя обрушиться  жемчужною стеной  на берег.  И, перейдя от полевых наблюдений к кабинетным поискам, я начал с того, что было под рукой, в основном с литературы по мифологии и фольклору разных народов. И в одной из книг  обнаружил бретонскую легенду, в которой говорилось о том, что волна, которой удавалось донести,  не обрушив свой сверкающий пенный гребень до берега, превращается в белоснежного единорога – олицетворение  безупречной  чистоты.   Мне это показалось весьма символичным, но, несмотря на свою склонность к мифологии, все-таки хотелось узнать и физику явления.  Тогда один из знакомых, без какой-либо просьбы с моей стороны, принес мне брошюру  под названием «На гребне волны или способы перемещения в воде  природе»,  в которой было помещено множество не совсем понятных  диаграмм, но содержалась также и глава, посвященная интересовавшему меня вопросу. 

 Прочитав книгу я, стал представлять, какие силы заставляют двигаться воду, рождая табуны единорогов, которые я дерзал оседлать.  Я чувствовал себя сопричастным к тайнам бытия.  Тем процессам,  которые, собственно, и создают мир,  благодаря которым  человечеству стали доступны «Времена года» Вивальди,  ноктюрны Шопена, романы Достоевского, полотна Дега, а также  и многое другое. Тому,  что создаёт весну и осень, дожди, снега, зори, закаты и как следствие настроения человека  – его  эмоции,  которые я испытывал,  получая  на волне так сказать «исходный  материал».  Чистота моего восприятия там, на волне, радость от каждой волны сравнимы с детским ликованием при виде первого снега, с чистой благодарностью Создателю за мир, в котором землю укрывает, меняя вдруг ее привычное состояние на новое,  белый холодный пух!

 Я теперь знал, на каком языке с Землей разговаривает Луна.  Как сдвигаются атмосферные слои, как тёплые и холодные фронта рождают разницу в давлении и от этого возникает ветер, который, хлынув в морские  просторы,  заставляет колебаться воды! Знал, как волна, рожденная  штормами за множество морских миль, путешествует сквозь  пространства, чтобы достигнув рифа или пляжа, споткнувшись о них, вырасти сверкающей стеной. Что у волны, помимо ее верхней видимой части есть ещё и нижняя.  Именно она, задевая дно, заставляет вздыматься, подниматься всё выше и выше воду, создавая ее последующее обрушение.

Кстати говоря, благодаря  нашей  дискотеке и мне до какой-то степени, в «Рапане» появился еще один член коллектива, ученик школы номер11, одиннадцатиклассник Женёк Лаврушин, которого его товарищи называли Гариком, а мы с Тренером  — Петрушкой, поскольку он на нашей дискотеке скакал так же,  как этот  персонаж русского фольклора. Впоследствии Петрушка превратился в Петра, а потом к нему прилипло еще пять- шесть кличек,  самые яркие из которых Петр Кипяторлович и Монблан.

Как я уже упоминал раньше, в нашем поселке все его жители в той или иной степени знакомы друг с другом.  Однажды в майский вечер после того,  как мы с Тренером занесли аппаратуру в «каптерку», Петрушка, тогда еще Женёк или Гарик, дождался нас и принялся задавать разные вопросы на тему виндсерфинга и прочих дел, с ним связанных. Тренер торопился домой и быстренько с нами распрощался, а я остался в распоряжении Женька, к тому же жили мы недалеко друг от друга и на пути из клуба пошли вместе.

Всю дорогу я  живописал Гарику прелести виндсерфинга, серфинга и бодибординга, над нами сияло множество звезд, они цвели в небе как алыча цвела на земле, и  становилось непонятно, где соцветья созвездий, а где душистые алычовые гроздья!

Мы незаметно дошли до моря, оно не громко  что-то бормотало в темноте, и звуки его голоса затронули некие струны в душе Женьки, и, буквально, через пять дней, после уроков, он уже строгал в «Рапане» свой бодиборд. Так у меня появился единомышленник, кстати, не последний, Пионер вдруг ни с того ни с сего в одно прекрасное утро занялся склеиванием бодиборда, а на следующей неделе этим занялись Тренер и  Рома Тараканчик, кстати Петрушкин одноклассник. Но я-то был уже на вершине, на шаг впереди,  стоял перед вакуумировкой палубы доски для серфинга! «Сэндвич» был напилен, подогнан, оставалось только  начать вакуумироваться! И я приступил к этому делу.

Естественно, подобный процесс в моем случае не мог остаться не замеченным всеми «обитателями» «Рапаны», так как он являлся не только своеобразным крещением в настоящие «досочники», а не «полудосочники», как меня иногда называл Рыжий из-за размеров моего бодиборда, но и был  актом общественным, поскольку   покупка  мной бутылки водки, плавленого сырка и батона черного хлеба с тмином привлекла всеобщее внимание.

Наконец, наступил торжественный день – суббота,  мы даже дискотеку нашу отменили по случаю такого важного события, как вакуумировка моей доски,  вызвав волну негодования среди тэнейджерского населения  поселка. Но что для нас был ропот толпы, живущей чуждыми нам интересами!?

Я с утра чисто вымел помещение мастерской с помощью Руси, всегда оказывавшего абсолютно бескорыстное содействие всем и во всем, расставил на полках всё валявшееся на полу аккуратно и красиво, застелил новым куском обоев стол для разведения смолы.  И стал ждать вечера. Руся ушел по своим делам, а со мной вместе ждать вакуумировки остался Алексеич, он пыхтел цигаркой и подробно излагал мне генеалогию рода Шестаковых.

Слушал я его немного рассеяно, честно  говоря, но и по сей день помню, что одну из тетушек Алексеича, которой Тренер, будучи его сыном, приходился внучатым племянником, имела необыкновенное имя —   Мелхва.  Кстати, Тренер очень гордился тем, что он — внучатый племянник старушки, названной так оригинально. Иногда и он, посвящая меня, подобно Алексеичу, в особенности генеалогии своей семьи, обращал ко мне просящий о помощи  взгляд, поскольку частенько называл Мелхву Замехвой, смешивая в кучу мою фамилию, свою тетушку и полтинник без закуски.

Часов в шесть вечера появился Серега Яценко, добавивший к моему процессу подготовки к торжеству молодого лучка с собственного огорода, самогону и колбаски. Оценив по достоинству чисто подметенную, ставшую какой-то уютной в свете трех ламп мастерскую, он  торжественно произнес:

-  Молодец, я тоже сейчас чего-нибудь поделаю!

И в течение часа, пока собирались остальные, я помогал из загадочных реечек, напиленных им, склеивать через стеклоткань на смоле шверты для его «Лучей» и перья рулей для них же. Потом прибежал Петр, прискакал Руся, одновременно с Тренером появились Пионер и Рома Тараканчик, а в это время наш Рыжий томился в «пожарке» …

Все принялись мне помогать. Руся ходил за водой, Петрушка мыл посудку, Серега, сняв спецовку и оставшись в голубеньком с узорчиками рабочем свитере, в кают-компании нарезал колбасу, хлеб и сырки, Пионер затаился где-то впотьмах предбанника, потому что в мастерской курсировал Алексеич.

В этом помещении, пропитавшемся красками и смолами, царило умиротворение, за стенами клуба, в двадцати метрах от нас бормотало море, день уже спустил паруса, а в залив неба входила ночь. Мы были отдельным от всех очажком особых интересов, от остального мира нас отделяли  кирпичные стены  «Рапаны» и метафизическая невидимая оболочка,  объединяющего  всех странного желания – проводить время в море во время шторма…

Под руководством Тренера я смазывал «эдельваксом», используемым как разделительный слой,  гвоздики «двадцатки», которыми «сэндвич» прикалывался  к «таблетке».  Нарезанная ткань уже висела на спинке стула, вакуумный насос стоял наготове, вытащенный все еще маскирующимся Пионером из своего темного закоулка, а большой полиэтиленовый  мешок, которые продают в хозяйственных магазинах для теплиц, был удобно свернут.

Все это напоминало встречу Нового Года, последние приготовления к празднику: зеленая елка, уставленный «яствами» стол, правда,  для меня все было, пожалуй, даже торжественней, чем празднование наступающего года.

Наконец, Тренер развел смолу, и мы в четыре руки принялись наносить ее на палубу моей доски, затем уложили и окончательно пропитали слой стеклосетки. Потом взялись покрывать смолой приклеиваемую поверхность «сэндвича», укладывая его на ранее помеченные номерами места на доске. Руся с Петрушкой прикалывали их гвоздиками, а Пионер,  возникнув из глубин предбанника, страдал от того, что мы переводим так много смолы, утяжеляя тем самым доску!

В итоге благодаря общим усилиям процесс был завершен, тщательно и быстро отмыв руки, мы с Тренером накрыли пришпиленный «сэндвич» старым полиэтиленом, а поверх него ветхими флагами расцвечивания и, обмотав все это суровой ниткой,  запихнув в « вакуумный мешок», включили насос.

Секунд сорок все молча наблюдали за тем, как воздух уходит, и полиэтилен плотно облегает доску, по всей площади равномерно прижимая подогнанные с помощью подрезов пластины «сэндвича». Потом между Серегой и Пионером возник спор по поводу силы давления и того, «завинтит» она мой серф или нет. Спор Тренер решил очень просто, взяв один из оставшихся гвоздиков и сделав им пару проколов в мешке у кормы, в самом дальнем месте от того, где удерживаемый автомобильным жгутом в мешке, крепился вакуумный шланг.

Все согласились со столь простым решением и, не сговариваясь, двинулись в кают-компанию, где Петр крошечным кипятильником нагревал себе воду для чая, поскольку водку пить отказывался, утверждая, что он — настоящий спортсмен и ходит в зал качаться, то есть ворочает железки три раза в неделю  в душном помещении среди плохо вымытых особ мужского пола.

Остальным Серёга налил, они с Тренером восседали на стульях, остальные,  на чем попало, я, к примеру, разместился на сиденье от катера «Крым».

Когда на столе уже стояла наполненная «посудка»,  из мастерской к столу был приглашен Алексеич.

Все подняли стаканы за удачную поклеечку, и Петрушка потянулся   чокнуться со всеми чаем. Выпили, Алексеич произнес:

-Уграхмм… понимаешь!

И ушел курить в уже совсем синюю ночь под цветущее абрикосовое дерево.

- А че это ты, Женечка, не пьешь? – удивился благодушно настроенный Серега.

- Так это… а чё?.. Я качаюсь в зале… — несколько смущенный вниманием к своей персоне, ставшим всеобщим после Серегиного вопроса, ответил Петрушка.

- Аа, так ты – п…н? — вдруг протянул Серёга.

-  А че, а че?

- А ведь, Женёква,  ты — долбан!  —  убежденно произнес Тренер, проворно наливая всем ещё по полтиннику. — Они ж все попукивают, когда железяки подымают.

- А на соревнованиях по пауэрлифтингу с…т, — воодушевился Серёга, — ты видел, какие у них трусняки плотные? Это, чтоб  г… но не выпадало!

- Так я же с маленькими весами…-  начал оправдываться Пётр, но его уже никто не слушал, все отправились смотреть на процесс вакуумировки, и только Пионер поинтересовался:

- Так и у тебя, Женёк, есть трусы обтягивающие?

- Нет,  – ответил Петрушка и нерешительно покачал головой из стороны в сторону.

- И  тебя Феофаныч из зала еще не погнал?  — не унимался Серёга.

- А чё это он меня должен выгонять?  -  набычился Пётр.

- Так ты ж ему без плотных трусов весь зал за…л и зас…л!

В итоге в тот раз моя вакуумировка удалась на славу.  Плотно без пузырей пластины жесткого пенопласта, как панцирь, покрыли нежную «таблетку», ничего не «завинтило» и не «забананило», несмотря на Пионерские прогнозы, а Руся с Петром, уже после того как  с видом искушенных дегустаторов Тренер с Серёгой опробовали самогон, сбегали в круглосуточный магазинчик за портвейном «Розовый коктебельский».

Пока они ходили туда, Петрушке в горячий чай налили самогону, он этой диверсии вроде не заметил, а потом ему лили уже смело, он, вообще, перестал замечать что-либо. В итоге часа через два все начали расходиться, мне предстояло остаться еще на пару часов, чтобы потом выключить вакуумный насос. Расходились долго,  сначала Петр потерял свои очки, и не было никакой надежды, что ночью он без них сумеет найти свой дом, ведь даже при дневном свете он ничего не видел, что же говорить о ночной тьме.  Во время  процесса поиска очков, их потом Тренер обнаружил сдвинутыми на лысеющий лоб хихикающего Серёги, в кают-компании отключился Пионер, которого долго будили, ругая «курвой»! Он никак не реагировал, и тогда Тренер сказал ему:

- Заичка, пошли по домам, уже поздно.

И этот призыв каким-то чудом вернул Пионеру часть утраченного им сознания. Все уже к этому времени разошлись, и мне пришлось транспортировать не совсем вменяемого Петра до его дома, а потом вернуться в «Рапану», чтобы закончить «поклеечку».

Довести Петра до дома оказалось не просто, он валял дурака, и  все время норовил упасть,  Алексеич, провожая нас взглядом из-под абрикоса, прогудел:

-  Рыло ему об угол не попорть…

Я Петру рыло не попортил, но в конце нашего путешествия он попортился сам.

Во дворе его дома всегда, даже спустя неделю после самого что ни на есть легкого дождичка, стояла внушительная лужа. И в тот вечер она открылась перед нами, таинственная, черная, отражающая звезды.

Я не ожидал от Женечки никакого подвоха, ведь когда мы добрались до его дома, он еле держался на ногах,  правда, я надеялся, что сознание у него на свежем воздухе чуть проясняется, но, увы, ошибся.

Мы почти достигли подъезда, когда в поле его зрения попала эта лужа и, то ли огни звезд отразились в стеклах его очков, то ли блеснули сами глаза, я не понял, но он вырвался и с разбегу с криком «Я — бодибордист!» бросился в воду, проглиссировав метра два на животе! Потом перевернулся на спину и в немом экстазе от того, что он – бодибордист, стал созерцать ярко сияющую на небе Большую Медведицу.

Короче говоря, когда я, наконец, выловил и вытащил его из лужи, он мне категорично заявил:

- Я спать.

И пошел по ступенькам на свой второй этаж,  хлюпая и оставляя в подъезде мокрые следы, в которых поблескивал мутный свет лампочки. Я дождался, когда он откроет дверь и зайдет в квартиру, и двинулся назад в «Рапану».

Желтым светились фонари, где-то в отдалении пели лягушки, еще дальше, на  шоссе прокатил грузовик, и снова стало тихо. Я шел вдоль кипарисов, и они словно защищали тишину вокруг меня темной теплой и душистой  стеной.

В «Рапане» Алексеич гладил рукой  мою  не распеленатую еще доску и одобрительно похмыкивал. Я выключил насос, переоделся и спустился к морю. Оно было спокойным, душа его была напитана тишиной.  Море коснулось моих пальцев, когда я, опустившись на колени, встал на песок и оперся на руки.  Оно было огромным, бесконечным, во тьме  я не различал,  где заканчивается вода и начинается небо. Море было со мной, оно было моим, или, вернее, я принадлежал ему.

Приглядываясь к волнам, я всё глубже познавал повадки и прихоти, свойственные их упругим телам. 

Я начал их слышать, различая их язык на фоне постоянного бормотания демонов, живущих во мне, но только понимал все же  не всегда. Полное понимание стало следующим шагом.  Азбукой их языка для меня стали физические причины формирования волны,  с их помощью я осваивал непростой язык единорогов.

 При этом мой технический арсенал пополнялся только за счет собственного опыта,  как называются те или иные элементы катания я не знал, а те несколько фотографий, которыми располагал, не давали полного представления о них. Вообще, потребность в  ярлыках для обозначения элементов возникла, когда появилась необходимость  охарактеризовать сложность элемента, когда соревнования между людьми стали прочным звеном в цепи развития серфинга, уведя его от психофизики уже даже не в сторону атлетики, а в спорт.  Когда практически была  изжита идея о том, что на волне нужно казаться не лучше кого- то, а быть самим собой, не превосходить кого-то, а делать лучше, чем можешь сам. 

Правда, тогда я был далек от этих проблем, не подозревая об их существовании, для меня даже другие серферы были существами мифическими, хотя к тому времени мои опыты заинтересовали нескольких ребят из клуба виндсерфинга, и они иногда присоединялись ко мне, но только, чтобы развлечься, когда им не хватало ветра для виндсерфинга.  Катаясь с ними, я пришел к выводу, что не только сам серфинг можно воспринимать по-разному, но и все, связанное с ним.  Я осознал, что другой человек, относящийся к катанию на волне также как я, находящийся на таком же техническом уровне, спот и «эмблему» дня, да и волны,  может воспринимать совсем по-другому, что это зависит от его личных качеств,  пола, национальности, темперамента и даже завтрака. А, значит, и я тоже, прочитав, скажем, какую-нибудь книгу, и, находясь под впечатлением от нее, придя на спот, могу ошибиться в толковании «эмблемы» дня.  Однако можно ли в данном случае говорить об ошибке? Может, это просто будет отклик на моё состояние, и катание пройдет уже под этой «эмблемой»? 

Катание не станет хуже, просто оно будет другим. Правда, все равно  необходимо учиться самоотречению, умению растворять себя в  окружающем. И я снова  потихоньку пел и исполнял свои танцы, чтобы воспринимать  «эмблему» катания, как можно  чище, не затеняя ее лишним анализом.  Между прочим, постоянно употребляя понятие – «эмблема» в качестве собственного термина, я до сих пор так и не объяснил значения, которое в него вкладывал.  «Эмблемой » дня я называл некое явление, физическое или метафизическое.  К примеру, ею могла стать легенда о моряке, выбравшемся здесь на берег после кораблекрушения, то есть явление,  рождающее наиболее сильное впечатление от данного места. Но «эмблемой» катания могло быть необычное облако, каменный утес или дождь. А «эмблемой» волны становились, мысли которые предшествовали моему скатыванию с неё. То есть под «эмблемой» я понимаю то, что особым образом окрашивает эмоции,  получаемые мной на волне.

В одном и том же месте, в разную погоду «эмблемы» могли различаться, по-разному окрашивая мои эмоции от катания. Я условно  разделил их  на четыре цвета:  перламутровый – тишина внутри,  замкнутость; желтый – мой полный голос, любование; серебряный — полный голос окружающего мира,  бесконечность; зелёный – тишина снаружи, наблюдение.  Каждому цвету соответствовали свои песни, и они никогда не походили одна на другую.

Иногда после или перед скатыванием я видел перед собой не просто воду с морщинами зыби, а пласты энергии под небосводом, где двигались те же пласты, имевшие тот же цвет, что и водяные (перламутровый  или  желтый,  серебряный  или зелёный), но только небесная энергия была другого качества, которое я не берусь объяснить. У меня нет слов описать  это, а сравнения даже удачные, всё равно будут неверны. Я видел нос своей доски, которая тоже была сгустком энергии, была того же цвета, что и всё вокруг, но как противоположный магнитный полюс, она словно текла в сторону обратному общему теченью энергий.

Ошкурив «сэндвич», я оклеил его двумя слоями стеклосетки,  прошпаклевал, потом «вышкурил» днище и палубу. Теперь пришло время покраски.

Насобирав по ночам в течение нескольких недель множество бутылок, днем этим мне было неловко этим заниматься, в один прекрасный день мы с Русей сдали их в приемный пункт стеклопосуды.  Помню: пивная зеленая шла по 9 копеек, а винная без закрутки — по 18, ну, а коричневая пивная по 14. В итоге этой операции у меня оказалась сумма, которой хватило на приобретение краски «ПФ -115» в объеме один литр.

Причем немного денег еще осталось, и Руся на них купил сладкой воды ужасающе вишневого цвета, со стойким свойством окрашивания нёба, языка и даже зубов в благородный пурпурный колер.

Наносилась краска в «Рапане» на все  изделия с помощью пульверизатора, функцию которого исполнял обычный пылесос, поставленный в режим выдувания, а не втягивания.

Краска разводилась бензином, и только с ростом благосостояния членов клуба,  вместо него стали использовать  «Растворитель- 647».

Доску я покрасил в белый цвет с помощью домашнего пылесоса «Ракета», он, кстати, жив до сих пор,  покрытый белыми подтеками -  следами моих дизайнерских изысканий. Мама и по сей день использует его по прямому назначению.

Красил я все в два слоя, первый наносил как «грунт», давал ему подсохнуть, а потом надувал и второй слой.  Затем, когда доска высохла окончательно, я нанес по центру вдоль оси на доску красную широкую линию, написал слово — «ОЛО», а на носу набил через трафарет стилизованное изображение акулы.

Итак, мой  снаряд был готов, оставалось только решить вопрос с «нескользячкой». Из чего будет состоять слой, препятствующий  скольжению на доске во время катания.

Мы все тогда подозревали, что заокеанские серферы используют какую-то особую «мазюку» для того, чтобы ноги не соскальзывали с палубы доски, но в наших условиях мы вряд ли могли ее сделать сами. А потому я нанес на свою доску особый нескользящий слой, как на виндсерфинге, но более нежный, иначе рисковал стереть себе живот до самого желудка. Делалось это уже не так, как в старые времена – солью и смолой, а смолой с растворителем и разведенным в ней аэросилом.

С помощью пульверизатора, то есть все того же многострадального пылесоса, эта смесь выдувалась на палубу доски  и после полимеризации смолы оставляла на ней мелкие, как крупинки песочных часов, комочки, которые прилипнув к поверхности, и образовывали «нескользяк».  Все это  сохло долго, выветривался растворитель в среднем дня за три.

Это время у меня ушло на изготовление плавников. Первые созданные мной плавники не отличались изяществом и были сработаны из фанеры и оклеены стеклотканью, над их формой я думал недолго,  очертил циркулем круг, внешняя часть которого и стала передней кромкой плавника, а заднюю нарисовал, вообще, по наитию.

Плавников было два, располагались они на доске по бортам, параллельно друг другу, ведь никто тогда не знал, что  они должны стоять в развал и быть направлены не вдоль бортов, а слегка к носу. Об этом стало известно, лишь, когда в «Рапане», спустя два года после того, как я вклеил в доску первые плавники, появился Илья Винокуров.

Летом почти всем членам нашего клуба Серёга Яценко давал возможность подзаработать вахтовым способом у него на прокате швертботов типа «Луч» и парусных досок в курортном поселке Новый Свет. Там впервые в жизни Петрушке местные пацаны набили фонарь под глазом. Я же вдоволь находился на маленькой юркой яхте  по самым, пожалуй, живописным бухтам черноморского побережья, а Тренер, отличающийся потрясающей коммуникабельностью, познакомился с девятнадцатилетним пареньком из Москвы, страстным поклонником только  появившегося на территории  бывшего нашего огромного государства, спорта под названием «кайтсерфинг».

Этим парнем и был Илья Винокуров, у него имелся кайт с жесткой передней кромкой, сделанной из карбона. И он, потренировавшись уже не в Новом Свете, а у нас в Приморском, на следующий год приехал к нам еще раз, но уже с более совершенным надувным кайтом и доской для серфинга, адаптированной к новой спортивной дисциплине.

Точнее говоря, адаптирована была только палуба, там располагались петли для ног и эластичный коврик под ними. А днище оставалось совершенно серфовым. С этого «прибора» я и «слизал» разметку правильного расположения плавников, а Тренер снял с них матрицу и сделал «закладную» плавниковых колодцев.  Теперь  можно было создавать «настоящие» плавники и крепить их в настоящие колодцы.

 Если позволительно  применить в качестве термина определение  «предмет силы», то я с полной уверенностью таковым готов назвать доску для серфинга. И хотя в наше время практически все их штампуют на заводах и фабриках, тем не менее, каждая имеет свой особый характер.

Пример сочетания  воинской, хозяйственной, атлетической  или культовой принадлежности, как в случае с «оло» — так назывался  снаряд для преодоления волн, далеко не единственный.  К той же категории можно отнести не только меч Короля леса из святилища Дианы в древнем Лации, или Эскалибур из кельтских легенд, но и плуг, используемый исключительно при обряде опахивания поселения в охранных целях   некоторыми славянскими племенами.

Украшательство подобных предметов имеет определённую традицию, как правило, на них наносились стилизованные изображения, характерные для той или иной культуры, символизирующие назначение данной вещи. При их изготовлении нередко использовались  материалы, также  имеющие характерную сакральную символику. Поэтому круг, изображавший солнечный диск, изготавливался из золота, а в элементах украшения ножен и рукояти священного меча могла быть использована змеиная кожа как символ мудрости, нескорых, но окончательных решений.

И, разумеется, «оло» не могла избежать подобная традиция. Известно, что эти доски изготавливались строго определёнными людьми, из дерева «вили-вили» с соблюдением многочисленных обрядов.

В орнаменте, наносимом на «оло», иной раз и с помощью резца, очень заметна эта тенденция. Считается, что нанесённые изображения соответствовали символам религиозного происхождения обладателя доски, но также могли иллюстрировать все яркие события, происходившие в его жизни. Возможно, рисунок на доске мог соответствовать некоторым элементам татуировки, которая имела огромное значение в культуре Полинезии.

Профессор Анна Манн — Боргезе в своей книге «Драма океана», кратко излагая историю сёрфинга, пишет об упоминании капитаном Куком досок «оло». Их воссоздание,  согласно многочисленным  графическим изображениям, описаниям  путешественников и найденным артефактам дала  следующий результат: длина от 4 до 6   метров, вес порядка шестидесяти килограмм. По свидетельству Кука для того, чтобы отнести доску к воде требовались объединенные усилия нескольких человек. Доска имела округлый, как у современного лонгборда нос, и очень часто сходила к корме на нет, напоминая по форме сильно вытянутую каплю. У доски имелся слегка выраженный днищевой прогиб, начинавшийся  практически от носа, от перехода с самой широкой части доски к ее сужению.

Здесь обязательно нужно упомянуть так же о «паипо»,  прообразах современного бодиборда.  А также не лишним будет  рассказать о том, что плавник, укрепляемый с днищевой части доски в корме для стабилизации курса, появился  всего лишь в тридцатых годах двадцатого века. Раньше    для того, чтобы повернуть, атлету приходилось засовывать в воду руку или ногу, а иногда и весло – таиаха.  Доски так же претерпели определённые изменения, стали короче, благодаря новейшим материалам они стали легче, эволюция форм  сделала их  гораздо маневреннее, чем «оло». Однако цель осталась прежней — вынести человека на гребне волны в океан чистейших энергий.

Свои первые доски я изготавливал сам, используя  опыт ребят из   клуба виндсерфинга.  Совершенством форм эти снаряды не обладали, зато имели одно преимущество:  я их создавал своими руками и не ради денег, а это наполняло их определённой позитивной энергетикой.  Я тщательно относился к выбору рисунка и цвета моей доски.  И  сейчас, когда у меня есть возможность кататься на более совершенных фабричных  досках, весь текущий ремонт я выполняю сам, чтобы таким образом оказаться сопричастным, если не к изготовлению доски, то к тем процессам, которые возвращают ей рабочее состояние.

Итак, я торил себе пенную дорогу среди волн сам, открывая все новые и новые возможности, частенько со мной катались Пионер, построивший вслед за мной серфовую доску, тоже лонгборд, и еще Рома Романов.

Но они оба, владея еще и виндсерфинговыми снарядами,   составляли мне компанию на волне, когда им не хватало ветра для «каталки».  Так что в основном все время в море я проводил в одиночестве.

Спускать доски на воду в «Рапане» было принято в полном соответствии с мировым ритуалом крещения судов – шампанским, с той только разницей, что мы не разбивали бутылку о борт, а, откупорив ее и хорошенько встряхнув, обливали палубу и окружающих шипящей струей.  И еще прикладывались к горлышку, делая по глоточку.

Для торжественной церемонии спуска моей доски я скопил сумму достаточную для приобретения бутылки шампанского «Новый свет» — брют, бутылки водки «Водограй», паштета, сырка, пучка зелени, банки с кильками и хлебом для того, чтобы ощущение  праздника у коллектива не ограничилось глотком шампанского на золотом, крупном как кукурузные зерна, песке нашего пляжа.  Кстати, с этим маленьким пляжем перед «Рапаной»  у черноморского серфинга связано очень много, именно на его песок, уложенный волнистым ветром извивистыми гребнями, ложились первые еще горячие от прикосновений создающих их рук  доски. На него пенные ладони волн выносили переполненных пространством серферов, и он властно затягивал ноги стоящего наполовину в море человека,  потому что море,  пенное и бурлящее, увлекало его обратно в свои  воды, но при этом он уже наполовину был на берегу,  так как  воздух и мысли уже  отягощали его голову и плечи.

С этого пляжа, шириной в пять метров и протяженностью метров в пятнадцать, я шагнул в волны всех океанов,  побывать в водах которых мне было суждено судьбой, и, вероятно, именно на этот пляж я выйду, когда закончатся волны, посылаемые мне просторами.  Я всегда привожу немножко песка с берегов других морей и океанов, а потом тайком, будучи один, высыпаю их на этот пляж, так что в мириадах его песчинок есть   перемолотые прибоем кораллы Индийского океан,  песок  Красного моря и знойные белоснежные крошки горячих песков Карибов.

Но как бы там не было, до океанов и других пляжей было еще очень далеко и во времени, и в пространстве. А пока передо мной бежали ярчайше синие дни,  ревущие и седые от ветров, мощных как всклокоченные старые быки, и море  то зеленое, то синее, то желтое из-за глинистых берегов, которые волны так страстно облизывали.

Лета мне явно не хватало, его стеклянные знойные дни редко катились над морем вместе с волнами. Только косматые августы перед самым своим уходом, в преддверии осени выпускали откуда-то свирепые юго-восточные, южные или юго-западные ветры. Раньше греки, жившие на нашем побережье, называли их  «сирокко», постепенно превратившееся для славянского удобства в «широкий».

А широкими эти ветра были и на самом деле. И тогда приходили первые волны, море зеленело, наполнялось силой, как непроглядным малахитом, и по нему, от мыса святого Ильи, будто складки по полотнищу, шли валы.  Потом их настигал ветер, иной раз такой силы и непокорности, что срывал крупные, как кукурузные зерна, старые кряжистые и цепкие маслины, а у тополей ломал серебряные хлесткие ветки.

Такой ветер хозяйничал обычно два-три дня, и все время вспахивал море, выворачивая его пластами, с которых я и скатывался до бесконечности, и днем и ночью. Потом ветер уходил, море волновалось еще денек, и все; оно застывало или просто рябилось оттяжными ветрами, словно шкура поглаженного против шерсти исполинского пса. Залив пустел и холодел, становился чище.

Одновременно с тем, как осень делала листья дикого винограда  красными,  воды залива окрашивались в такой высочайший синий цвет, каким он иногда бывает в самой  вышине  неба, на  границе воздуха и космического омута.

Сентябрь иногда взбрыкивал сырым южным ветром, но это случалось редко, чаще он гулял северо-восточными, на которых с парусами носились наши хлопчики, как называл их Тренер. А вот в самом конце сентября я и Пионер с Ромкой Тараканчиком, как сеттеры на охоте, начинали делать стойку, ведь  каждый северо-восток мог за ночь перейти в чистый восток, а это означало волны, и не просто огромный ветровой «чоп», а накат, мощный и гигантский, как немецкий танк времен первой мировой!

Случился такой день в самом начале дичающего, как конь без узды, октября, за одну ночь северо-восток зашел на восток и раздул до невероятия, вздымая валы вровень с трехметровым  пирсом. Вода залива стала желто — зелёной, по всему небу протянулась облачная полоса циклона, словно гигантская чайка потеряла там перо, и оно концами  своими легло поперек чаши окоема, краями которой служили горизонты.

Именно в этот день  непоколебимая воля тещи Тренера отправила его  на дачу раскидать по грядкам  навоз, превший под воротцами их участка уже с месяц. Тренеру пришлось сдаться. И подкупая льстивым предложением поснимать нас с Пионером на видео в процессе нашего катания на серфах, он склонил меня и доверчивого Пионинку к оказанию ему помощи на дачном участке.

С утра мы, стараясь не обращать внимание на великолепие ветров и волн, ковырялись в «Рапане», переодеваясь в робы и запихивая в разукрашенную разными наклейками «Таврию» Тренера совковые лопаты и ведра, и тут вдруг увидели крадущегося к нам от куста к кусту Машошина. Того самого, с которым мы давным-давно, еще перед армией, катались на собранном из двух половинок «мустанга» спортивном  «снаряде».

К этому времени Машошин уже давал концерты не только в Приморском, но и в Симферополе,  и  даже в Севастополе в рок-клубе «Бункер» его группа «Абордаж» была хорошо известна. Он, кстати, потом под  моим руководством построил себе доску для серфинга.

Оказывается, в то утро  волны не давали и ему покоя, и он, уже бывший неоднократно свидетелем моего или пионерского катания, решил  сегодня прокатиться с нами, для чего не вышел на работу в столярную мастерскую в Феодосии. И, ударившись в нахальный необъясняемый прогул, теперь прятался, пробираясь к нам от автобусной остановки кустами, скрываясь от очей своих родных, которые на рынке держали лоток с вермишелью.

Когда он, наконец, добрался до нас и расслабился, юркнув в спасительные ворота «Рапаны»,  напряженье, покинувшее было его, вернулось к нему снова, а на его физиономии появилась страдальческая мина, как только смысл наших действий, явно не связанный с подготовкой к выходу в море, дошел до его сознания.

- Оээ… вы че? Куда?! – страдальчески протянул он, с недоумением взирая на нас.

- Г..но кидать, – с безжалостной лаконичностью ответил Тренер, не глядя на него.

Уголки рта на машошинском  лице поползли вниз:

- Так, а че вы «Рапану» закрываете?

-Ага, – бросил Пионер в свойственной ему иногда бесцветной манере.

- Так ведь волны… — растеряно попытался обратить наше внимание на происходящее в море Машошин.

- Ща не модно по волнам, ща в Париже все навоз кидают, – проговорил Тренер, вытесняя Машошина из «Рапаны» и закрывая ворота.

- Садись в машину че, ты, жмешься, поехали! Та давай быстрей чё, ты, я прям, не знаю,  как козявка!

Поддавшись такому энергичному напору, Машошин  залез ко мне на заднее сидение «Таврии», а впереди расположились Тренер и Пионер. Тренер потер ладони, включил музычку, заиграл хардец, и мы тронулись на «огороды».

Машошин смущенный таким вариантом развития событий, в котором ему предстояло вместо катания по редким и чудесным волнам раскидывать по черствеющим грядкам навоз, услышав хард-рок, машинально успокоился, потому что его сердце забилось в такт знакомым ритмам.

На спотах с моими досками очень часто происходили интересные вещи. У меня к тому времени было несколько «снарядов», что диктовалось необходимостью. Учитывая несовершенство технологии их изготовления, а также и материала, из которого они сооружались, жили они, к моему великому сожалению, недолго. Да к тому же, и я рос в техническом отношении и соответственно переходил от длинных лонгбордов к остроносым коротким моделям, более маневренным и юрким. 

Иногда мне, после длительного катания казалось, что я чувствую сопротивление, которое мне оказывает доска.  Будто она не хочет кататься.  Соскальзывать с волны ей становится все утомительней, и она с каждым разом делает это все с большей неохотой, да и во время прохода  сопротивляется моим попыткам повернуть.  Правда, помимо сопротивления со стороны доски, иногда я ощущал и нежелание самой воды держать меня в своих объятьях.  Причем и море, и мой «снаряд» одновременно начинали показывать, что мне пора на берег, словно между ними существовала некая договоренность, лимитирующая количество взятых мной волн в тот или иной день.

 Я уже упоминал о том, что берег в моем родном поселке изобиловал камнями, волнорезами и железобетонными укреплениями, но в течение семилетнего катания в этих местах, я ни разу не повредил доску на воде. Я мог уронить ее на берегу, нечаянно стукнуть о стенку, вынося из клуба виндсерфинга, где она изготовлялась и хранилась. Доска могла наказать меня ремонтом, если я в летний ненароком налетевший шторм  собирался кататься не ради самого катания, а для того, чтобы произвести впечатление на многочисленных отдыхающих. 

Но на воде доска ни разу не обо что не  ударилась, вода, словно хранила  её.  Однажды,  летним вечером, катаясь на небольшом накате, я перестал концентрироваться на самом процессе, думая о чем-то совершенно постороннем, и море и доска это почувствовали. Они — несколько раз совместными усилиями сбрасывали меня с волны или не давали её взять. Однако я тогда несмотря ни на что не улавливал их недовольства и продолжал свои попытки. И тут произошло нечто совсем не укладывавшееся в моё представление о существующем порядке вещей в физическом мире.  Пришла волна, не просто та зыбь, которая качала меня в тот день, а настоящий сет, состоящий из двух волн редких даже в хорошие для меня  дни у этих берегов. Я, разумеется, заметил его появление и приготовился взять первую волну, разогнал себя, доска не сопротивлялась; ещё мгновение, и я начал бы свой полет между водой и небом – лучший в тот день, но волна будто сбросила меня со своей спины, а лиш, которым   доска была прикреплена к моей  ноге, отстегнулся, и следующая волна, шедшая следом за первой, накрыла меня, подхватила доску и повлекла её на выступающий  над водою на добрый метр бетонный волнорез!  

Вынырнув, я видел, как она, вращаясь, показываясь то днищем, то палубой, в увлекающем её потоке пены несется прямо на волнорез, точнее, на его угол! Я  стиснул зубы в ожидании удара, потому что представлял, к каким повреждениям он может привести!

Но удара  не последовало,  вторая в сете волна просто подняла мою доску и,  схлынув, положила на волнорез сверху. Когда я доплыл до него, ни на палубе, ни на бортах, ни на днище не было ни одной даже мелкой царапины. А море, словно успокоившись, снова заиграло небольшой зыбью.

Надо ли говорить, что я быстро выбрался на берег и долго просил у своей доски прощения, аккуратно укладывая её на стеллаж.  А на следующее утро, встав пораньше,  отправился на берег, свободный от отдыхающих, полный только чаек и покоя, и пел там морю.

Мы проехали пять километров, отделяющих Приморский от «огородов», довольно быстро, безжалостно подкалывая Машошина, который сидел и думал о том, что лучше было поехать в свою «столярку» и строгать там доски, чем растаскивать лежалые коровьи испражнения и  представлять далекое море,  расчерченное пенным ходом волн.

Когда мы добрались до цели, Тренер первым делом завел «музычку», а потом повытаскивал из багажника лопаты и ведра. Машошину он выдал какой- то драный   ватник  вместо его щегольской кожаной «косухи» и сам накидал для него первую пару ведер навоза.

В итоге под синхронное исполнение Ричи Блекмара и Лорда мы за полтора часа, как усердные куры, разгребли весь навоз и  ровно в десять утра опять были у «Рапаны».

День выдался солнечный, яркий, ветер немного отошел от берега. В море он бушевал, видимо, страшно, но к берегу не прижимался, а бродил вдоль него, как хищник вокруг костра, и только иногда, словно свирепые взгляды, бросал жестокие порывы,  от которых трещал английский флаг, установленный  зачем-то Тренером  у «Рапаны».

Каково же было мое удивление, когда и Тренер, относившийся, вообще-то,  к моим серфовым опытам с некоторым сарказмом, однако доску для серфинга себе сделавший вслед за мной, вероятно, для поддержания авторитета, тоже стал облекать свое тело в гидрокостюм. У них  с Пионером, кстати, были настоящие, фирменные гидрики, купленные в Москве, за деньги для всех нас казавшиеся баснословными.

Обрадованный Машошин напялил чьи-то  шорты, киснущие с лета в кают-компании, я же, одетый в собственные шорты и пионерский обтекатель участника казантипской гонки, со своей доской под мышкой  уже изнывал от ожидания на воздухе.

Наконец,  они появились: Пионер и Тренер со своими досками, Машошин — с пионерским «wave», и мы спустились к морю.

Вода была  теплой, восточный ветер принес ее, нагретую, из Батуми и горячего Трапезунда к нашим остывающим берегам и продолжал гнать и гнать  волнами.

Огибая мол заводской марины, разбиваясь иногда об него и вылетая от этого метров на двадцать пеной и брызгами, волны неслись к нашим ногам,  в них нам предстояло погрузиться и в них раствориться…

Мы прошли прибой относительно спокойно, и я взял первую волну. Посматривая через плечо, я в который раз старался почувствовать, моя эта волна или я ее… не познаю.  И вот через мгновенье, тянувшееся почему-то очень долго, когда движение воды и мои действия сделались необычайно замедленными, на меня снова нахлынуло то, что принято называть «реальным временем»! Я скользнул вниз с зеленой местами от солнечных лучей ставшей светлой волны, а из-под доски, из-под меня вылетали, нет, не брызги, нет, это были жидкие крошки света!

Особой ловкостью в маневрах я не отличался, да и доска моя отнюдь не была верхом гидродинамического совершенства. Но худо- бедно  в сторону  от обрушающегося гребня я уплывать уже умел. И скользил по воде, то приседая, то вытягиваясь в струну, расставив ноги и иногда чертя ладонью чешуйчатую от бликов стенку волны, которая, в конце концов, вздыбившись всем своим могучим туловищем, сбила меня с доски, покрутила и оставила. Я подтянул доску к себе за импровизированный лиш, сделанный из бельевой веревки, вшитой с одной стороны в петлю из нейлоновой узкой стропы для крепления к рыму, а с другой — пришитой к более широкой стропе, оснащенной самодельными металлическими застежками на манер собачьего ошейника,  чтобы крепить к ноге;  при этом сама веревка перед вшиванием ее в стропы, протягивалась в полую скакалку ярчайшего цвета, от чего лиш приобретал щегольской, «фирменный» вид.

Забравшись, наконец, на доску я снова погреб к точке старта, где Пионер уже разгонял свое начинавшее принимать округлые формы тело  и доску частыми быстрыми гребками, взбираясь на очередную волну.

- Чо, ты, там как пингвин колупаешся?! — услыхал я сквозь звон брызг, гул и  шипение пены тренерское подбадривание, адресованное Пионеру.

- Пингвин, пингвин!!! – донеслось до меня машошинское бессмысленное ликующее восклицание, когда он вслед за Пионером заскользил по великолепной впадине вниз, сидя на корточках и вытянув перед собой руки.

На точке старта, поглядывая через плечо, сидел на доске в одиночестве Тренер, я добрался до него, и примостился неподалеку, потом Машошин с Пионером тоже подгребли и уселись рядом.

Логичным представляется вопрос, почему у огромного количества спортсменов- профессионалов получается вполне успешно кататься на глазах у многочисленных  зрителей?  Все зависит от разницы в мотивации.

Участник соревнований, во время заезда ориентированный на то, чтобы нравиться публике,  будет гораздо менее  динамичен во время подготовительных заездов. Я, имея совсем иную мотивацию в серфинге, при попытках кататься на публику оказывался неуклюжим.  Но не только это в подобные моменты оказывало на меня влияние. Импульсы энергии, с которыми я находился  с самого начала моего пути  по гребню волны в особом контакте, отторгали меня, если я не был в гармонии с ними, не чувствовал в унисон с их движеньем.

Со временем в клубе виндсерфинга стали появляться специальные журналы,   в которых несколько страниц уделялось и просто серфингу. Я подолгу разглядывал  там фотографии.  Мир, изображенный на них,  формировал мои представления о тех, кто всерьез занимался серфингом.  Тогда мне казалось, что на Черном море серфинг  не очень серьезное занятие.

И вот  прошло некоторое время, я пел свои песне-танцы,  катался, когда появлялась возможность, но на фотографиях в новых журналах в лицах серферов так и не обнаружил сопричастности к тому, чем занимался сам. Эти люди с досками в руках стали в моем представлении о серфинге людьми, просто катающимися на волнах,  а не занимающимися искусством, творчеством.  И мне перестало  хотеться быть на них похожим.

Хотя это, безусловно, был интересный и особый мир. И много позже, когда я получил возможность наблюдать их  воочию, я в этом убедился. Но никто из них не сумел толково ответить на мой вопрос о том, для чего они все это делают, зачем лезут  в пасть гигантским водяным валам.  Вернее, иногда я слушал пространные объяснения о том, что это, мол, красиво, иногда слышал в ответ  просто словечко «клево», но все ответы так, или иначе сводились к тому что, собственно, им самим не совсем ясно, зачем они этим занимаются. Почему тратят деньги на поездки по экзотическим островам, чтобы там жить  чуть ли не под пальмовым навесом, но рядом со спотом.  Словом, они напоминают известную мартышку с очками, которые красиво блестят, но для нее не совсем понятно, какие функции выполняют. Однако следует признать, что и такой, неосознанный  серфинг тоже работает на энергетическом уровне, поскольку эмоции, вырабатывающиеся  у немотивированного человека, равны тем, которые  вырабатываются у мотивированного. Но существует одно « но» – немотивированный катается для себя, даже если он катается на публику, он  все рано делает это для  повышения самомнения.  А мотивированный катается с сознанием того, что его положительный  эмоциональный фон, соединившись с НООСФЕРОЙ, внесет свой  вклад в сокровищницу человеческой мысли, если угодно, и при этом «публика» как таковая ему не нужна.  Ведь именно та капелька его положительных эмоций, которая вольётся в великий океан энергии, может стать ключевой для того, кто настроен на ее восприятие   как информационного поля. И тогда на свет может появиться новый шедевр – стихотворение, химическое соединение, музыкальное произведение, особый механизм или живописное полотно! Занимающийся серфингом как искусством должен сознавать, какая ответственность лежит на нём, когда он вступает в Храм моря. Он равен богам, он открыт полностью не только для восприятия, но и для отдачи. А  качество отдаваемого им, его полюс, зависит от его мотивации и умения, отринув шлейф «земного», заставить смолкнуть шепчущих демонов страха.

Только мы успели перевести дух, как подошла очередная серия волн, Тренер развернулся, лег на доску и принялся грести, за ним следом ,  кроме замешкавшегося на «wave» Машошина, этот маневр проделали  остальные.

Взяли волну мы одновременно и встали тоже почти синхронно.  Тренер поднялся, используя  какую-то  немыслимую и, видимо, одному ему известную технику, сразу на две ноги, причем поставил ступни вместе, развернув носки по направлению к носу доски, а руки опустил вдоль тела.

- Поворачивай! – заорал ему я, потому что до столкновения у нас с ним было всего мгновенье!

И тогда Тренер, ни на йоту не меняя своего положения, оставаясь верным своей «столбняковой»  технике, даже не поднимая рук, наклонив тело в сторону, повернул и поехал дальше вдоль гребня.

Я даже упал от неожиданности, чем повлек  падение Пионера, потому что он ехал как раз следом за мной и при этом молчал,  как партизан, не желающий  выдавать своего присутствия. А Тренер, добравшись до конца волны, и упав там на доску, погреб к нам, вопя  в экстазе:

- Я повернул! Я повернул!

Еще с минуту он повторял бессмысленное «я повернул», после чего вуаль эйфории сошла с его глаз как дождинки со стекла, и он, уже осмысленно, с чувством превосходства поглядывая на нас с Пионером и барахтающегося Машошина,  запутавшегося в своем лише, которым ему  служил  обычный отрезок шкота, привязанный за заднюю петлю  «wave», произнес:

-  Ааа!!! Всех задушим! Мля!..

Так он посидел еще немного, взял первую попавшуюся волну и с ней выбрался на берег.

Поскольку мы все периодически возвращались на пляж, чтобы немного погреться или перевести дух, то увлеченные катанием, не обратили на это никакого внимания, как, собственно говоря, и в начале катания не напомнили Тренеру, что он  не кататься с нами должен, а согласно договоренности   снимать нас на видеокамеру.  Однако сам он, надо отдать ему должное, этого не забыл и спустя пять минут, переодевшись, появился на берегу с камерой в руках и расположился под тамариксовыми кустами.

Наше катание таким вот образом запечатленное на пленку и потом смонтированное Тренером в коротенький ролик с музычкой,  осталось так сказать в веках под названием «Гребни на волне». В этот замечательный клип попали все: Рома Романов, Петрушка, закончивший школу, поступивший в николаевский кораблестроительный университет и приезжавший домой каждый месяц с целью поторчать в клубе и навестить родителей, Машошин, мы с Пио и даже Инна, которая иногда приходила на нас посмотреть.

 В наши дни человечество, благодаря средствам массовой информации, может  напитываться  таким количеством эмоций с помощью, к примеру, кинематографа, что в прошлом никому и не снилось. Но, к сожалению, эти эмоции не всегда положительно заряжены, однако, речь не об этом.  А о том, что эмоциональное поле настолько велико в наше время,  что процесс между желанием и претворением желаемого в действительное стал гораздо короче. 

Если чего-то действительно сильно захотеть и начать это желание реализовывать верными, соответствующими, адекватными  способами на физическом уровне, то воплощение осуществляется намного раньше, чем сто, сто  пятьдесят лет назад. Дело в том, что информационное поле -  НООСФЕРА,  имеет уже множество сходных эмоциональных матриц и ваше желание, к тому же подкреплённое действиями, подпадает под многие из них, пусть даже с незначительными различиями, но подходит им и подкрепляется ими, что ускоряет материальное воплощение. 

В момент осознания мной на пороге, какого откровении я оказался, мне вдруг стало очевидно, как многого мне не хватает на физическом, моральном, интеллектуальном уровне.  Это были те прорехи образования, через которые обретаемый мной опыт мог просочиться, как сквозь дыры в ведре. Мне нужно  было  их ликвидировать.  Однако для этого необходимо было задействовать какую-то систему, но какая, из тех, что были известны мне, соответствовала моим  запросам?

Начал я с элементарной физической подготовки, которую по счастливой случайности  и до этого имел изрядную.  Но все мои мышцы, развитые и рабочие, на самом деле  имели иную моторику, которую нужно было преодолевать. Я был излишне резок в движеньях, сказывалась борцовская практика, и, хотя я занимался более мягким дзюдо, а не вольной борьбой, все равно был слишком жестковат.  Я начал грести на доске в штилевую погоду, которая бывала чаще, чем штормовая. Поначалу отгребал понемногу, потом, постепенно наращивая темп, выгребал вдоль берега три километра, выходил  на песок и отдыхал, напевая про себя песню, которая ассоциировалась с покоем, а затем греб обратно. Это было необходимо, чтобы не просто натренировать  мышцы, работая в определённом режиме, но и для тренировки сердца, выработки ритма, дыхания и рефлекторного умения отдыхать, перемежая интенсивные гребки с более слабыми.  Но не только физическая энергия участвовала в  этом процессе.  Море, небо, весь мир, окружавший меня, служил аккумулятором, содержавшим огромное количество энергии, имевшей иное качество, чем во время шторма.

Подобные энергии не бывают ни пассивными, ни активными. Эти определения в данном случае абсолютно некорректны, энергии так же не бывают положительными или отрицательными.  В иудейском монотеизме, в его чистом виде, не существовало отрицательного начала, противостоящего позитивному – добру. Евреи утверждали, что бог не злой и не добрый, он бог — он может себе это позволить. И соответственно  человек, пропуская через призму своего понимания те или иные проявления этих энергий, воспринимает их как нечто позитивное или негативное.

Катались мы тогда много, ребята выходили на досках и с парусами, и без оных. Ветер, то отходя, то подтягиваясь, дул сорок дней, такого не помнил даже Алексеич, который неизменно стоял на углу парапета и смотрел на наши заплывы, а всякому подходившему знакомцу пыхал из глубин бороды цигаркой и одобрительно гудел:

- Ах, ты, посмотри скотины!.. Это ж авантюристы!..

А потом на радостях шел в магазин по прозвищу «Угловой», где располагалась еще и рюмочная, постоянно встречая там дядьку Лёньку Шведко, обладателя аккуратной шкиперской бородки и вороха парусных воспоминаний молодости, и выпивал с ним. И оба под тусклыми засиженными мухами лампами, у красного пластикового стола, грезили прошедшими ветрами, курсами, галсами, парусами и яркими зелено–желтыми солеными годами своей юности.

С каждым выходом на воду я все больше и больше понимал её, понимал то, что творится в ней с моим телом и сознанием. Стоило мне заинтересоваться каким-то вопросом, связанным с серфингом, как сразу появлялась и литература, освещающая его, мне её дарили, книги внезапно попадали в поле моего зрения в библиотеке, вдруг обнаруживались дома среди, казалось бы, уже прочитанных изданий.

Те сорок дней катания,  казавшегося тогда бесконечным,  все же закончились. Похолодало небо, за ним остыло и успокоилось море. Дни пошли за днями, поздняя осень словно разметала вместе со своими  листьями и интерес всех к «Рапане», только неизменный Алексеич царил в сырой мастерской, и дым его сигаретки сворачивался как рулоны старых  морских хартий. Чаще всех в клубе бывал Тренер, заглядывали Пионер и Серёга Яценко. Беспрерывно шли дожди. Днем длинные капли пробивали  ледяные щетинистые лужи,  а ночью размывали оконное стекло, за которым синим пятном висел фонарь и метались злые ветки шелковиц,  пытаясь, как  пальцы старухи монету, ухватить его свет.  Море было подвижным и тревожным,  как будто какие-то гусеницы ходили под его кожей-водой непостижимыми валами. Таким  мне представлялось море, оно  жило и двигалось, как будто только где-то в пучине, а снаружи волновалось лишь отраженьем этой тайной странной и непонятной жизни.

Так продолжалось пару недель, пока северо-западный ветер не заморозил гремучую грязь, не сдул с тротуаров лужи, и тогда наступили ясные и резкие дни, холод застревал в горле, словно глоток жидкости, ветер бился в щеки, его было много, полным-полно: полное небо и переполненное море!..

 Мне было необходимо научиться воспринимать иное качество энергии. Поначалу я просто усиленно занимался греблей, чтобы тренировать гребок, но с каждым днем цель  усложнялась, приобретая некую определенность. Теперь я понял, что и качество вырабатываемых мной эмоций тоже иное, не менее сильное, но другое.

Помимо развития моторики гребка и «ощущений воды» мне нужно было заниматься дыханием.  И я начал  практиковать утренние кроссы, но не вокруг стадиона, поросшего степным разнотравьем, а вдоль берега моря, пробегая шесть километров в одну и шесть в другую сторону на восток, навстречу солнцу.  Но так бегал я только зимой. А когда температура воды в море позволяла, я вновь возвращался к воде, плавал под водой, тренировал задержку дыхания без динамики и ходил по дну с камнем. И, разумеется, много времени уделял общефизической подготовке, растяжке. Обратив внимание на питание, мне в какой-то момент стало нравиться растительная  пища, не то, чтобы я совсем отказался от мяса, просто перестал отдавать ему предпочтение.  И закалялся я не  обливаниями холодной водой в мороз, а, приучая себя не обращать внимания, прежде всего, на внешние раздражители, которыми, безусловно, являлись жара и холод.  Испытывая усталость, я концентрировался на внутреннем ритме, проговаривая песню, успокаивая дыхание и сердечный ритм, старался замедлять мыслительный процесс, однако, при этом сохраняя  рабочий ритм остального организма.  И во время бега  я представлял, как энергия, текущая в небе, вместе со вздохом входит в меня через темечко, а с выдохом выходит через пупок в землю,  которая тоже  по сути своей — энергия, но только иная. Я — проводник,  соединяющий небо с землей, каждый мой вдох – выдох является капелькой той реки, которая перетекает из неба в землю или из земли в небо, потому что в этом мире   ни верха, ни низа нет, а есть только качество энергий.   Эмблемы» земли и неба  в определённый день позволяли отнести  пробежку к категории моих четырёх цветов:  перламутровый – тишина внутри,  замкнутость, желтый – мой полный голос, любование, серебряный — полный голос мира,  его бесконечность, зелёный – тишина снаружи, наблюдение.   Что, собственно говоря, как и во время катания определяло песню.

 Так у меня сформировалось некое подобие системы физических упражнений. Я по-прежнему делал то, что хотелось телу, но настраивался и ощущал данный момент бытия вполне определёнными способами. И эти способы, как с помощью кальки, я переносил на формы своего поведения, изменяя их в соответствии с ощущениями «эмблемы» происходящего или «эмблемы» того человека, с кем общался в конкретную минуту.  Это искусство оказалось не менее сложным, чем серфинг, и очень походило на него. Вскоре я понял, что катание на доске между потоков энергий, по сути своей, то же самое, что и скольжение во взаимоотношениях между людьми. Та же техника, та же стратегия, в соответствии с которой я действовал на волне, вполне пригодна и на земле. Я  учился и на суше проявлять гибкость, такую же, как среди волн.  Тренировал умение обойти надвигающийся гребень конфликта, не противиться образованию противоречий,  подхватить  волну интереса и работать с ней плавно и в унисон, перетекая от темы к теме, от одного поворота в разговоре  к другому, не проявляя давления. Учился слушать людей так же, как пытался слушать море.   В общении с ними пытался заставить замолчать демонов, шепчущих мне, чтобы услышать и понять человека не сквозь их бормотание, а воспринимая его голос чисто, без посторонних звуков.

 «Рапана» ожила, казалось, даже лампы мастерской засветились ярче, сырую тишину вытеснила разная музычка, на козлы легли новые «таблетки», готовые к разметке и обработке, а дым сигаретки Алексеича перестал струиться широко и просто, но затаился, ожидая своей тишины.

Я помогал ребятам делать доски, кому-то подгонял «сэндвич», кому-то пропитывал ткань, а еще топил печку буржуйку, которую Тренер совсем недавно принес из дому, поскольку надобность в ней для его семейства   отпала, так как  у них в доме,  после пятилетнего перерыва было восстановлено центральное отопление.  Правда, как показали дальнейшие события, с печкой Тренер в тот год поторопился…

Наступил декабрь, покрывающий по утрам сладкой лазурной ледяной корочкой ветки деревьев и опавшие листья, а посреди его тонко очерченных, гравированных дней вдруг непонятно, откуда задул «южак»!

Пришел он из-за мыса Ильи и  по-хозяйски разбросал по заливу холодные,  большие и злые волны. Вместе с ним повлажнел и воздух, он стал теплее, песок на нашем пляже потяжелел, а улицы запахли морем и рыболовными снастями.

Недолго я созерцал эти волны, которые ходили по зелёному непроглядному морю. В одно прекрасное утро я пришел в «Рапану», отпер своим ключом замок и, будто не отдавая  отчета в своих действиях, стал напяливать на себя холодные и влажные шорты, уже месяц «сохнущие» на топике тренерского паруса. Потом, поразмыслив немного,  я в  постоянно обновляющейся за счет щедрых подношений знакомых груде рабочей обуви откопал  два кеда, составляющих более менее сносную пару и, натянув носки с надетыми поверх них целлофановыми пакетами, обулся. Пакеты, красиво выпирающие из кед, я  на лодыжках обхватил для герметичности скотчем, а, поразмыслив, напялил на себя еще и тренерскую безрукавку из собачьей шерсти, в которой он ходил кататься, одевая ее под гидрик, когда ему казалось, что прохладно. Поверх коротенькой безрукавочки из эстетических соображений я натянул пионерский обтекатель, после чего вышел с доскою под низко летящее в синих разрывах небо. Набережная была пустынна, необычно ярко желтел песок, на нем стояли чайки, им было все равно, что сейчас декабрь, а не июль, им и в феврале не было никакого дела до того, что вода ледяным огнем жжет застывшие причалы. Я прошел мимо них, они даже не посмотрели в мою сторону, и по потрескивающему в подтаявших лужицах ледку, вступил на пирс.

С берега зайти в воду у меня не хватило духу, я выскочил бы из воды раньше, чем сумел  сделать пять гребков  к точке старта, а так у меня не было вариантов. Стараясь, чтобы порыв ветра не ударил  мою драгоценную доску о перила  пирса, я перелез через них и, поглядывая на голые деревья берега, на белую засиявшую во внезапном луче стену дома, где располагалась поликлиника, прыгнул в воду, отбросив от себя в полете мой серф.

Можно вспомнить любой вид спорта и, анализируя каждый, мы в итоге не найдем среди них ни одного, в основе которого не стояла бы тренировка охотничьих или боевых навыков,   либо смыслом которого не являлось  преодоление препятствий или расстояний для достижения конкретной физической цели.  И только серфинг не просто ушёл от этого,  а изначально развивался иными путями. От противостояния человека с животным или человека с человеком, серфинг перешел к противостоянию со стихией, то есть, по сути,  с самим собой, поскольку стихия в отличие от соперника на беговой дорожке или на ринге, слепа, безразлична, индифферентна, а уровень уважения, страха перед ней у  отдельно взятого человека индивидуален.  Он равен глубине того страха, который каждый испытывает к самому себе и который можно побороть, лишь только став частью происходящего, а не противопоставляя себя ему – перестать боятся, то есть понять.          

 И, следовательно, поскольку   серфинг — это искусство воспринимать себя частью мира, а не его центром, он  является системой, следуя которой  в общении, да и не только в общении, можно прийти к гармонии со штормами, возникающими во взаимоотношениях с другими людьми.

Мне нужно было добиваться чистоты, я должен был стать прозрачным во всех отношениях, чтобы быть неразличимым на фоне волны, чтобы сливаться с ней полностью. Но подобная «прозрачность » не должна была стать следствием моей пустоты. Нет, я должен был наполниться чистотой, высшим проявлением целесообразности – красотой. Не в том смысле, что мне нужно было бы самому стать красивым, а в том, чтобы мне захотелось воспринимать только красоту. Серфинг повлиял на мои вкусы в отношениях с людьми, как когда-то повлиял на вкусы в еде.

Когда мне было лет восемь, мы однажды во дворе с пацанами жгли костер, развлекаясь, кто-то бросил в огонь целлофановый пакет, а когда тот  размяк и принялся гореть, подцепил его палкой и подкинул вверх, и  одна  горячая клякса от него попала мне на голую ногу ниже колена. Я до сих пор помню эту липкую выжигающую боль. Не снимая сандалика, я засунул ногу в ведро с водой, приготовленное нами для заливания костра, и горячий пластик остыл мгновенно, ничего страшного со мной не случилось, но память от этой боли сохранилась.

И, когда я  с головой погрузился в декабрьское море, у меня так же мглистым красно-зеленым огнем полыхнуло в глазах, сперло дыханье, и мне показалось, что весь я,  от макушки до пальцев ног, окутан раскаленным пластиком, огненным тугим плащом, не дающим вздохнуть!  Я вылетел на поверхность, холод обжигал, кровь изнутри бушевала, пытаясь согреть  онемевшее тело и, будь тогда холодней хоть на один градус, я бы, наверное, побежал по воде к берегу, перескакивая  через волны! Но вместо этого я вскарабкался на доску и со всей скоростью, на которую был способен, погреб на точку старта, стараясь успокоить  сжатое  холодом дыхание и дергая ногами, чтобы разогнать и без того мечущуюся по жилам кровь. Когда я добрался до места, где  следовало поджидать волну,  на моем затылке ледяными иглами гребень ветра сшил мокрые волосы таким жутким ознобом, что я от этого даже перестал чувствовать холод в других частях тела.

К счастью, волна не заставила себя долго ждать, она пришла очень удачно, прямо на меня. Я  к тому моменту от холода и кипения сердца не очень соображал, куда мне податься, правей или левей, чтобы точнее попасть   на ее гребень. Плюхнулся на доску,  погреб что есть силы,  даже не заметив  в первое мгновение, что уже, собственно, скольжу по водяному склону, и, замешкавшись, вскочил на доску,  поворачивая влево! Именно туда, где тяжелым зеленым холодом начал набухать, чтобы обрушиться через секунду ледяной гребень! Быстро, как мне, по крайней мере, показалось, я повернул в обратную сторону и как раз вовремя, потому что здесь волна тоже закрывалась, и я уже спиной почувствовал, как ее колючие брызги обрушились мне на спину. Проехав еще немного по иссякающему склону ветровой волны,  я свернул к берегу, пена догнала меня, вынесла и бережно положила на песок.

Стоя на окоченевших, словно в каменных колодках, ногах,  одеревеневшими пальцами рук едва удерживая доску, я дорысил до «Рапаны» и, вытащив из-под камня спрятанный там ключ, долго пытался открыть ворота.  Ветер еще не вытянул свой ужасный гребень из моих волос, хотя я уже сидел в «предбаннике» и лихорадочно пытался развязать заиндевевшие шнурки своих разномастных кедов. Наконец, справившись с ними, скинув и развесив по топам мачт свои мокрые и тяжеленные, как доспехи крестоносца, одежды, я переоделся в сухое и вышел из кают-компании снова в предбанник.  Хотелось  ходить, сидеть и скакать одновременно.

В предбаннике стоял Алексеич, проникший в помещение в своей неуловимой манере, он поглядел на лужу, растекшуюся под моими тряпками и на мои мокрые волосы, после чего сделав несложное умозаключение, раздул щеки, выпучил глаза, подтянул плечи почти к ушам и выдохнул:

-  Пхху тты, мля!.. Скотина!.. Ни разу… понимаешь!..

Я хотел возразить, но в ответ сумел только промычать нечто не слишком понятное не только  для деда, но и для себя, потому что челюсть  и язык у меня окоченели так, что, казалось, мой рот и губы превратились во фрагмент какой-то бронзовой статуи, и мне уже никогда не доведется  разомкнуть уста.

Помотав головой, я несколько раз изобразил улыбку и понесся домой, выпить чаю, и что-нибудь перекусить, потому что от холода у меня разыгрался  даже не волчий, а просто львиный аппетит.

Вскоре после моим катания, ветер потух, как свечка, и пришли заморозки,  иногда по ночам  сыпался снежок.

 Безусловно, понятие красоты субъективно.  Занимаясь серфингом, я теперь предпочитал больше наблюдать за живой природой, чем смотреть телевизор, читать классическую поэзию, а не детективные романы или схоластические рассуждения множества новомодных философов,  классическая музыка заняла место хард-рока, к которому я прежде испытывал большую слабость.  Однако  это вовсе не означает, что ощущение красоты, которое теперь сформировалось во мне, соответствовало ощущению кого-то, находящегося со мной на одном уровне движения по гребню волны.  Я повторяю, что понятие красоты субъективно, иначе и быть не может, да и не должно быть, но  ощущения красоты как высшей целесообразности, сходны.

 И серфинг, искусство продвижения по гребню волны, стало для меня определяться четче, его горизонты стали прорисовываться ясней.

 Это не было аскезой, таким диалогом с богом, который совершенно исключил бы участие физического, материального со стороны и человека, и бога. Это была беседа, в которой  творец участвовал всем сотворенным миром, огнями, цветами, лошадьми, морем, детьми, вёснами, печалью и воробьями –  всем! И человек должен отвечать также всем,  всеми фибрами души и  тела – и духовной, и физической, и энергетической составляющими его суть. И тогда этот диалог был бы действительно полноценен!

 

Оставить комментарий

Name*

e-Mail * (will not be published)

Сайт