‘Стихи’

Девочка, сядь со мною….

Девочка, сядь со мною….

Девочка, сядь со мною.
Широкое горе твое
Пахнет сиреневым морем,
И слез в нем жемчужных шитье
Рисует узоры несчастья,
Как пальцем рисует дождь
В лужах, холодно, часто,
Белесую твердую дрожь.
Просто согрейся под шалью
Седых сливовых садов
И наблюдай, как за далью
Время из солнца снопов
Вяжет полудни, в которых
Колосья твоих минут
Отпахли сиреневым горем
И просто морем текут

 

Здравствуй, утра предтеча…

Здравствуй, утра предтеча.
Ночи вползет улитка
В щели камней, где мох
Влажной тоской напитан.
Летит, о бескрылая птица,
Твой голос крылатый тревожно,
Я знаю, в зобу твоем утро
Тьму, зарождаясь, гложет.
Тают комья тумана
В синих огнях на рассвете,
Твой клюв – разверстая рана,
В ней красный клокочет ветер

Доброе утро!

Доброе утро!

И снова утро, свет!
Господь, блистателен и грозен твой язык,
Шумы и этот птичий треск
Ты произносишь в миг.
Приходит в росы луч,
Верхом как будто бы, по лугу
Проносится его бегущий блеск,
Как всадник по сверкающему кругу.

Я бы налил китайской туши… (10/03/2013)

Я бы налил китайской туши… (10/03/2013)

Я бы налил китайской туши
В ладонь сложенную лодочкой,
Что бы в её жидкой и черной гуще
Плавало  солнце серебристой селедочкой.
Не могу удержать иначе в руке светила,
Словно только чёрное его отразить и может,
Словно свет в себе не удерживают белила,
Словно для света белый чересчур осторожен!

 

Что я знаю о прекрасном теле?… (13/08/2014)

Что я знаю о прекрасном теле?
На дошедший сквозь времён метели
Торс смотрю, в нём заключён навек
Силы созидающий разбег.

Адонисов нынешних фигуры,
В вас пропорции античного резца —
Но, без созидательной структуры,
Вам не дотянуть до образца.

 

….Я думал, ненависть, ты — мелкокостный дьявол.

Я думал, ненависть, ты — мелкокостный дьявол.
Ну что такое призрак злобы,
За пазуху, почти в утробу
Конструкций и гуманных правил,
Запрятанный фальшивою улыбкой,
Прилепленной на лица липко?
И я ошибся, каюсь, идол толп,
Ты властен в мире этом.
Тебе воздвигнут Вавилонский столп —
Ведь твой язык понятен всей планете.

 

Старое караимское кладбище над Феодосией.

Ни с кем я рядом не ходил,
Рядов не признаю,
Смотрел на свой покатый к морю город,
Щетина тополиных игл,
Его чешуйчатую кожу из крыш сухих
Пробив,
Остановила оползень уюта –
Не то он сполз бы в море.
Сидел,
Держал, как на плече голубку,
Перо воздушного потока,
Тер между пальцев серебро полыни,
А за моей спиной надгробий ряд темнел
Напоминаньем рока
Между лучей косых прозрачных линий.

 

Когда бы мог – заголосил!…

Когда бы мог – заголосил!
Внутри меня сейчас углом платка
Изо всех сил
Душе рот затыкает, полный влажным криком,
Сознания рука.
Мне персики, мне персиков корявых
Побеги киноварные
Мерещатся, когда глаза закрою,
Как будто капилляров они сеть,
Порядок ткущая в груди старинного героя.
Моих камней шершавый твердый мох,
Тебя я чувствую, когда вдруг проведу
По подбородку своему рукой,
И моря моего дыханье,
Как вздох и выдох слышу свой.
Когда бы мог – заголосил…
Луч, блеск ломая о колено, бил
В стекло оконное с востока,
И бьет сейчас, сегодня, в эти
Три четверти восьмого,
Но нет меня у персиков и мхов
И в море я смотрю другое снова.

 

Йейтс навеял….

Спешил король сквозь зной,
Сквозь ветер и стрекоз
Трепещущие стаи,
В окове золотой
Рубин на пальце рдел
Как око горностая.
Домой, там где покос
Медвяных волны трав
Струил от замка стен
Почти до моря голубого края,
Туда где сладких рук
Молочно белый плен
Его поработит лаская.
Туда, тиши где шелк
Шагов своих железом
Он рвать боялся,
Туда, лучей где полк
От локонов любимых отражался.
Быстрее конь скакал -
Ворота, сумрак, двор,
Вот лестница, покой,
Она, все ближе!
Он к ней, вошел, влетел, ворвался!
И, не одну застал…
Не помня ничего,
В багряном вихре диком заметался,
Очнулся и, упал,
В немом безумье наблюдая
Как кровь ее текла
С руки его слезинкой горностая.

 

Я пил, как пьяница…

Я пил, как пьяница
Багрянь цедит портвейна,
Ветвей маслин, акаций, слив
Пурпурную густую смесь,
И наблюдал благоговейно,
Как входит в сердце синий неба бес.
И протекал зеленый с моря холод,
Теряясь колко в рукавах,
За мой неплотный, неподнятый ворот,
И голубей незябнущий размах
Парил.

Я был,
Как  лампа с плотным абажуром –
Под куртки кожурою бурой
Неяркий содержал свой свет,
Не понимая, что не в ткань,
А в это утро я одет.