‘СерфСказки’

Сёрф-сказки. О воде, людях и сёрфинге

Сёрф-сказки. О воде, людях и сёрфинге

Двенадцать сказочных новелл, созданных на основе серфовых историй, мифологии, происшествий
и непосредственных наблюдений и собственных ощущений автора — поэта и сёрфера, представляют читателям подлинный образ серфового мира.
Не модные картинки с обложек глянцевых журналов, а глубокий, мистический мир, обогащающий каждого причастного умением сопереживать и восхищаться, умением влиться в движение жизни. Сказки дают ответ на вопрос — ради чего люди снова и снова идут в океан и на хрупких досках ловят волну за волной.

Главный герой всех двенадцати сказок — вода, несмотря на то, что речь в них идёт о людях с их неоднозначными историями и судьбами. Вода – всегда такая разная, мощная, вечная и терпеливая по отношению к человеку стихия, объединяющая мир, омывающая и обостряющая чувства и мысли.
С помощью или под давлением Воды герои сказок преодолевают в первую очередь себя
и благодаря этому обретают единение с пространством, становясь его полноценной составляющей.

Преодолевают страх, одиночество, слабость, гордость, обиду, боязнь верить в мечту, неумение восторгаться красотой, сердечную слепоту. Сёрфинг, вопреки расхожему убеждению, — это не способ контроля доски на воде, а поиск гармонии. Когда слышишь стихию, когда можешь ощутить себя ее частью, ее крошечной клеткой, быть внутри ее, становиться равным ей — научаешься жить. Вот про это «Сёрф-сказки».

Книга в продаже в книжных магазинах Москвы, Питера и Киева
А так же на OZON.RU  

Вовка

Вовка

Глава из книги «Сёрф-сказки. О воде, людях и сёрфинге»
Издательство «Манн, Иванов и Фербер», Москва, 2014

V. Вовка

Солнце  еще на набрало, высоту  горизонт  только угадывался за сиреневой, подсвеченной юными лучами, дымкой.  Было свежо. Эта дымка,  отражаясь  от океана, делала его непроглядным,  похожим на  старое стекло. По поверхности белыми разводами шли волны, но не застывшие  как в стекле , а тягучие долгие и тяжелые.
Воде нравилось смотреть из  под своей толщи на человечков нарушающих ее гладь каждое утро.  Они упорно пробирались к какой то  ведомой  им точке,  сидели там свесив ноги  с остроносых досок,  а иногда, стайкой передвигались туда сюда. А иной из них,  совсем неожиданно начинал отгребать к берегу и вдруг, по волне, похожей снизу на теряющее след облако, уносился куда то вбок, чтоб  через некоторое время снова присоединиться к своей  стайке.
Вообще у Воды было множество морей, множество берегов.  Она все их любила по разному, они все были словно разные портретные рамы. Одни такие из которых ей следовало показать лицо строгое, другие,  из которых она не могла не улыбаться, а третьи были простыми и светлыми и она была в них мягкой, как детский профиль.
И хотя этих, с досками, она все чаще и чаще стала видеть в совсем разных своих морях,  оставались еще уголки,  где подобного не происходило. Где она смотрела в чистое небо, колыхала свои подводные сады, где медузы, словно движущиеся призрачные цветки путешествовали с ней от дна к солнечному слою,  что бы она всегда имела с собой рядом их колышущиеся холодные букеты.
Вообще, она любила все моря  одинаково, но,  бывали минуты и местечки, которым Вода отдавала большее предпочтение. Таким местом был  давно забытый пароходами пирс, на берегу одного из самых далеких её морей.
Летом под  этот пирс каждый день часов в десять – одиннадцать, забиралось Утро. Расположившись там, оно  свежо светилось и Вода иногда  болтала с ним о пустяках.
И вот в одно такое лето, Воде вдруг показалось странным что  неподалеку от пирса, на поверхности болтается какой то  предмет.  Вначале, присмотревшись к нему сквозь бледно – зеленую прозрачную толщу, она даже слегка не поверила увиденному, а потому осторожно ощупала  покачивающуюся  доску и обе, свисающие с нее, ноги.
Странно и непривычно было видеть в этом  море этакое сочетание, -  человечек и доска.  Однако,  отвлекшись на что то,  она  перенеслась от этих к другим берегам, где свисающие с досок ноги были привычны, а потому забыла о необычном явлении.
Вернуться обратно, к старому пирсу,  к уже  остывающим зеленым пучинам,  Воде решилось к осени. Берег вокруг ржавел от благородной прохлады и трава на рассвете оказывалась в сладкой седой корочке инея, на пляжах пахло не только водорослями  но и озябшей полынью. На поверхности шумно топтались чайки, танцевали с ветром свою свежую джигу и, не далеко от пирса снова качалась доска и с нее шевелясь,  свисали две ноги.
Вода опять прикоснулась к ним.  То что они те же самые что и тогда, летом, сомневаться не приходилось. Ей сделалось чудно от  того,  каким странным упорством обладает этот человечек, ожидая тут, на в сущности почти плоском море, её море, своей складочки по которой они все так любят съезжать. Вода затаилась решила понаблюдать.   Трогала колючие коричневые кисти водорослей на дне, смотрела на очень синее,  вогнутое небо.   Ждать она умела, у нее впереди была собственно вечность, а потому  дождалась.
Действуя совсем как другие, этот человечек, заколотил, заколотил руками и вдруг поехал вниз с маленькой, всего  — то чуть выше его колена,  волне. Вода невольно подалась немного вперед, от чего как то колыхнулась поверхность и, человечек и без того неловко стоящий на доске шлепнулся и она увидела его синие глаза и почти такие же  синие продрогшие губы.   Откровенно говоря,  она ожидала, что он сейчас выскочит на свой берег и растает там,  но, нет!   К ее удивлению этот теплый комочек, выстукивая ручками по  поверхности снова погреб в море, пробивая злые, маленькие и резкие волны.
Воде стало совсем интересно и  через мгновенье   она уже  ведала про него все, но ей это «всё» было  ни к чему.   Почему то хватало того что его зовут Вовка и он здесь ждет своей волны.  Упрямо, почти год и совсем один. Сидит на берегу иногда неделями, наблюдает за заливом каждый вечер и если существует надежда что придет хоть какая — то волна, забегает с доской в море в любую погоду!
Занятно,  решила Вода и, качнув себя немного,  издалека пустила по своей поверхности складочку,  которую спустя некоторое время Вовка поймал и на которой,  совершенно счастливый, выкатился на крупный холодный песок.
Прошло еще сколько то времени, и,  однажды,  она почувствовала где то странное тепло. Словно на ее огромном теле лежала теплая капелька, лежала и не таяла. Она переместилась в эту точку. Сквозь совсем холодную зеленую  толщу  ощутила Вовкины ноги и разглядела его белую доску.
И вдруг, совершенно не отдавай отчета себе в том что делает,  качнула себя и дождавшись когда Вовка встанет и поедет , понеслась с ним рядом. Она рулила его доской, подкладывала себя, свою волну,  под фанерные плавники так чтоб он поехал немножечко вбок, хоть чуть – чуть, как те, которых она каждое утро видела у других берегов!
За этой волной, она пустила следующую, подняла Вовку осторожно , опустила, подняла, сливала словно капельку с ладони! Ей было интересно, ей было весело!  Этот Вовка стал словно ее собственным Вовкой, он как будто вообще стал ей, потому что тек вместе с ней с каждой волны которая ею же и была.  Она катила его, помогала,  шептала  — он отвечал!
Он отвечал! Сначала неуклюже сдвигал свои намерзшиеся стопы, потом ловчее, смелее! Казалось, его горячее сердце делается открытым и впускает в себя Воду, только не остывает от этого,  а напротив саму Воду согревает и от того им двоим так хорошо!
«Мой собственный, такой хороший Вовка»!  — думалось Воде!  Она кружилась с ним и кружилась до тех пор, пока совсем у него не осталось сил.  И, тогда положив его не песок, она помчалась по всем своим морям и океанам ,качая просторы волнами и вдруг поняла  от чего это ей так запомнился именно этот,  такой неуклюжий  по сравнению с остальными человечками на досках, Вовка.
Не потому что он стал «её Вовкой», а потому что она, великая, вечная и такая огромная вдруг стала его,  Вовкиной Водой, и в крохотной теплой капельке его сердца оказалось достаточно  места для ее величины и бескрайней  вечности.

 

Бирюзовый единорог (Берти)

Глава из книги «Сёрф-сказки. О воде, людях и сёрфинге«
Издательство «Манн, Иванов и Фербер», Москва, 2014

VII. Берти

- Эй, ты же брат Агаты? Поможешь?  Заскочи внутрь, возьми там пенку и тащи сюда.

Берти растерялся, он уже столько раз околачивался здесь,  и не смотря на то что знал всех по именам ,  да и они его наверняка тоже, с ним даже не здоровались, а тут сам Иван обращается напрямую.

-Я? Да… где? – только и спросил он.

- Там, справа белый рулон, тот что потоньше,  давай,  тащи.

Берти заскочил в полутемную мастерскую, почти сразу нашел свернутую пенку и выбежал наружу.

- Ну, расстилай,  да не на песке, в тени, вон, на траве, — сказал Иван и показал носом доски, которую держал навесу,  на дырявую тень одичавшей сливы.

Берти разостлал непослушную пенку и Иван ловко пристроил на нее доску с двумя свежими, еще не обработанными заплатками.

- Ну, что, молодец, спасибо. -  Сказал он и пошел в ворота мастерской.

Берти сделал за ним несколько шагов и, выйдя из тени,  остановился  на горячем песке под белым тяжелым полуденным солнцем, справа   клокотал и двигался  темно-синий океан укрытый серебряным блеском.

- Зайди что ли,  стоишь  на солнцепеке, заходи, раз все время  приходишь, — услышал он из глубины полутемного помещения.

Еще постояв под отвесным светом,  Берти  перешагнул через порог распахнутых  ворот, никого кроме Ивана внутри не было.  Сквозь круглые дырки в шиферной крыше в  сырой сумрак проникали косые лучики и выхватывали то тут,  то там  носы и борта досок.  Иван стянул запачканную рабочую майку выгоревшую до  невнятного  цвета и закурил пахучую сигаретку. Дым поднялся спиралью и вспыхнул в лучах синими завитками.

- Рассказывай, — скомандовал он и улыбнулся,-  Ты что как шпион торчишь за кустами?

Берти смутился, ему было четырнадцать, Ивану лет двадцать шесть. Как он мог рассказать ему что не может  смотреть в море просто так, что движение которым волнуется эта огромная блещущая вода с иногда  видными на ней  лодками, волнует его, и в этом  движении хочется участвовать?

Когда старшая сестра Агата была беременна близнецами, он как то увидел как ее живот гладкий и огромный вдруг заходил волнами. С тех пор ему казалось что океан  движется так же, что в нем живут  силы  волнующие в каком то порядке его сверкающую поверхность.  И, он должен , почему то должен в этом  движении участвовать.  Поэтому,  лет с семи сбегал на пляж и плескался и кувыркался  в прибое,  до тех пор пока золотая от солнца Агата не прогоняла  домой.

Потом став старше лет на пяток,  за три километра ездил на велосипеде на «Косу», место где были пункты проката, ровные длинные тягучие волны, школа серфинга, много баров торчащих прямо из песка и магазинов, торчащих из утомленной зелени.  Туда собиралось почти все местное серфовое население, туда приезжали во множестве серферы чуть не со всей страны, а иногда даже  из за границы.  Берти крутился при одном из прокатов, катался в прибое на обгрызенном старом боди-борде, таскал доски и помогал носить шезлонги.

И,  пусть пока потихоньку, но уже участвовал в движении океана.   Смотрел, как катаются другие, среди которых были настоящие, резкие и сильные мастера, жил жизнью пляжа! Зазывал вместе с сероглазым Жилем  народ на  шезлонги  или попробовать себя в серфинге.  Ему даже давали за это какие то копейки. Но,  однажды все эти лежащие, гуляющие и катающиеся люди перестали быть чем- то интересным, возможно попросту примелькались  и,  через их головы,  он как бы вновь рассмотрел  и расслышал океан.  И, показалось что все  они, вместо того чтоб красиво двигаться вместе с  водами, шевелятся  наперекор им, что то ломают.

Всего этого Берти словами объяснить  Ивану не мог, но  все это просто и хорошо ощущал,  а потому,  мямлил и смотрел на  гладкие мотки красного лиша  лежащего на стуле.

-  Ну, и что Жиль, — прервал наконец его бормотанье Иван, — Расстроился?

- Нет! –  ответил Берти, — взял кого то,  с той стороны «Косы».

- Ну, а сюда ты чего ходишь, чего хочешь то?

- Кататься, – очень тихо сказал Берти и наклонил в пол голову.

- Ну и катался бы  на «Косе».

У Берти задрожал подбородок, он шумно втянул носом воздух и сказал:

- Они не правильно катаются.

- Кто? –  удивился Иван, пыхнув сигареткой.

- Они все,- упрямо сказал Берти и  развернулся, чтоб выскочить на залитый жестоким солнцем песок.

- Э, э! ты куда!? – воскликнул Иван и даже привстал со стула.

Потревоженный его движеньем дым  задрожал и зазмеился у него вокруг  головы;  как какие то  невесомые нити,  протянулся к Берти,  а Иван,  махнув рукой возвращая Берти и словно прогоняя дым, сказал:

- Ты куда бежишь!? Такой быстрый…  Кататься! Кататься. – Повторил он и почесал рукой медное плечо с невнятным пятном татуировки, — Будешь кататься, если конечно мы  тут катаемся правильно.

Шесть трехэтажных домов, десяток двух этажных, и много островерхих в один этаж, старая коричневая церковь, окаменевшая площадь и такие старые улицы что в них от времени камни сплавились в одно целое. И  берег, золотой и горячий; рядом с холодным синим океаном неподвижный и тоже окаменелый, каменный в сравненье с вечно живой глыбой огромной воды.

Мечта, Берти ее имел, но только не отчетливую и оформленную, такую какая есть или была у каждого.  Перед ним маячило что то размытое.   Кому то снятся машины, кто то видит  себя кем то, Берти же не виделось ничего конкретного, перед ним стоял образ мечты голубой и белый, искрящийся и звонкий. Словно он, открыв в глубоком детстве,  как и всякий человек,  в себе способность мечтать,  до своих четырнадцати лет  пронес эту способность так ни во что и не оформив.

Толстые близнецы Агаты, знали безошибочно что она мама. В какой то момент они осознали что есть вселенная, и в ней есть мама и только когда им исполнилось два года и они стали что то лопотать, они это свое ощущение мамы оформили в имя и на вопрос кто она,  их мама?  К гордости семьи и восторгу соседей отвечали: «Ахата».

Берти имя мечте не дал. Иногда ему хотелось винограда, и, он думал о том, как  наесться до отвала,  сначала ждал когда он созреет, а потом шел,  и пролезал между нагретыми  сизыми проволоками, огораживающими от коз  лозы, и ел там горячие синие ягоды. Он хотел кататься и всегда знал, что будет это делать.  На «Косе» не хотел.  Здесь у Ивана, было по-другому, здесь океан не заслоняли зонты и гомон пляжа не заглушал разговора вод. Здесь эта самая мечта, блещущая и бело-голубая, была рядом.

Уже четыре утра, четыре желто зеленых утра  он просыпался и знал, что там за окном за янтарной листвой шелковиц, в синеющем море происходит движенье которое он будет повторять, в котором будет частичкой, будет участвовать  не нарушая великолепной гармонии. То Иван, то  длинный Шанни, подсказывали ему, учили.  Он даже не понимал почему у него получается так просто и ловко катиться по волнам светлого прибоя,  - от того что они хорошие учителя или потому что он, опасаясь нарушить правильность струенья огромных вод, движется осторожно и чутко. Хоть сам, такая в этих водах незаметная былинка.

Уже четыре резких и солнечных дня он выметал из мастерской песок, знакомился с каждой трещиной в ее бетонном полу, с каждым углом и дыркой в крыше. Он вытаскивал ремонтирующиеся доски в тень на воздух и заносил их обратно, заглядывая во все уголки мастерской, узнавал её секреты, и, мастерская будто знакомилась с ним.

И уже четыре тяжелых, как львиная шкура вечера,  ел  вместе с Иваном рубиновые сладкие арбузы с длинной душистой булкой. Они сидели в тени старой сливы и плевали черные плоские косточки в выгоревшую золотую траву, и спустя неделю, после  дождя,  из этих косточек выползли доверчивые пухлые ростки.

Он почти ни о чем никого не спрашивал, ему и так открывалось много нового, и этих открытий хватало,  чтоб утолить жажду узнавать что то. Его тоже не о чем не спрашивали, он незаметно и без  удивления для троих завсегдатаев этой мастерской,  очень гармонично стал ее четвертым обитателем.

Сюда на ремонт везли доски с «Косы».  Приезжали держатели арендных пунктов,  любители серфинга, менеджер школы.  Доски ремонтировались быстро и качественно, некоторые  можно было забирать уже на следующий день.  И  по окончанию ремонта, утром, Берти выносил их под сливу,  чтоб они ожидали владельцев там, а не в мастерской, словно доски были живыми  и внутри могли узнать какую то тайну, которую Иван разглашать не собирался.

Понемногу Берти стали приставлять к мелкому ремонту, показывали как подготовить поверхность, как разводить смолы, укладывать стеклоткань.  Он это проделывал, но, скорее механически; пока клеил небольшие дырки в бортах,  думал об океане, о его блистательной переливающейся под солнцем коже. Пока ошкуривал  оклейку, отполировывал ее, думал —  не больно ли океану когда винтами корабли наносят ему раны. Ему даже казалось что пена эта океанская кровь.  Но, проводя не без удовлетворения по гладкому и теперь чистому, с почти незаметным  шрамом ремонта, борту доски, решал, что океану не больно и винты ему не заметны, он заживает очень быстро, затягивается как распаханный одинокой бороздой июньский  луг.

Он часто выходил из ворот на знойный песок в майке начинающей терять цвет, и смотрел на синюю бесконечную воду и на вытащенную  лодку с резиновыми бортами. На лодку  в которой Иван, Шанни и Вишня – Поль,  частенько ранним утром  или закатным вечером отправлялись с досками на далекую видную только с колокольни и голубятни  Вишни «банку».

Она находилась далеко в море,  муж Агаты, работающий лоцманом в порту за «Косой», говорил что собственно «Косу»  намыло из за нее и поэтому с той стороны образовалась бухта, а с этой жили  рыбаки никогда не желавшие делить порт ни с кем.

Утро еще только начиналось, прилив достиг чуть на самой своей высокой отметки, у берега волны шуршали песчинками, ласково перебирали их, собирали в свои зеленые жмени и укладывали все в новом и новом порядке.

-  Але, Берти,  фьють, — тоненько свистнул Поль прозванный Вишней еще  в детстве из-за  тёмных глаз, во взгляде которых  светился ягодный блеск, — Сходишь  со мной? На голубятню?

Берти оглянулся на Ивана ошкуривающего желтую толстую учебную доску.

- Иди, сходи, худо не будет, может увидишь там чего, потом может и расскажешь, хотя рассказывать ты конечно не мастер, — сказал тот и улыбнулся.

Берти сполоснул руки и принялся стягивать рабочую майку.

- Погоди, это лишнее, у меня там не музей — остановил его Вишня и выкатил из под стены свой мотоцикл, — Запрыгивай как есть, в робе! – сказал он, отжимая сцепление.

Мотоцикл заклокотал и зарокотал так, что даже цикады замолчали, словно испугались этого  источающего синюю гарь чудовища  сияющего натертыми  частями ярче солнца. Вишня покрутил правой рукой ручку на руле, чудовище загремело громче грома и в вековой тишине июльского зноя покатило их  в мощном, как рычание мастиффа рокоте, теснящем тишину старых улиц.

Голубятня Вишни была на самом верху городка, он жил чуть не в последнем доме, там,  где улицы, словно не осилив подъема на холмы, остановились у дороги,  за которой уже начинались кудрявые виноградные ряды.  Со двора были видны ржавые и розовые крыши.  Когда то тут хлопало на проволоках белье, но теперь проволоки сменили аккуратные сушилки и белье на них висело тяжело и словно обижено  от того,  что с ветром будет играть старый, и без того наигравшийся за всю свою жизнь, седой горячий тополь, а не оно. Ставни,  в которых  не было уже давно необходимости,  потому что комнаты охлаждали кондиционеры, были открыты.  Дед Вишни каждое утро открывал их собственноручно,  потом закрывал перед  полуденной жарой, потом опять открывал часов в пять  и около девяти снова закрывал,  тыкая длинным специальным крючком в  голубую от сумерек стену.

- Пить хочешь? -  спросил Вишня у Берти когда они слезли с мотоцикла.

Берти пожал плечами, оглядывая двор похожий на двор его собственного дома как брат, с той только разницей, что здесь под навесом в углу не стояло машины, а к стене были прислонены какие то лопаты и тяпки,  цветов в горшках было меньше и стояло множество пустых бочек.  Вишня вынес из дому две запотевшие банки  апельсиновой фанты, и отдавая одну Берти сказал:

- Только не мни потом, я поилки для голубей из них вырежу.

Утолив жажду, Вишня повел Берти вкруг дома через холодок между каменным забором и стеной на задний двор, где они вдвоем приставили лестницу  к оконцу, через которое Вишня лазил к своим голубям.

Тишина бывает разная, Берти это понял уже давно, ему,  к примеру, казалось что когда он в октябре идет вдоль пляжа к дюнам  а океан грохочет страшными волнами о берег  то, несмотря на  гул и рокот – все равно тихо…

На чердаке было тихо по другому, настолько по другому что даже показалось что здесь глухо. И  тут  после солнца все было фиолетовым и только впереди, там где был устроен вылет,  сияло косым желтым снопом  утро и в лучах шевелились такие близкие и от этого такие странные голуби.

- Ши,шишиши, шишиши,-  ласково с повторяющейся интонацией зашелестел Вишня и достал от куда то из темноты деревянную скамеечку,- На, садись вон там.

Голуби немного удивленно загудели, зацокали коготками, некоторые с мягким посвистом спрыгнули с насестов на пол присыпанный сеном смешанным с лавандовыми соломинками, и важно заходили вокруг Вишни косясь бусинками глаз на замершего Берти.

Вишня присоединил какой то шланг  к поилкам,  что то открутил и вода вытекла, потом открыл   краник и напустил свежей воды, из двух кормушек жесткой щеткой смел остатки зерен,  сыпнул новых и,  вытряхнув из кармана горстку крупных песчинок с пляжа смешал их с кормом.

Потом осторожно подвел ладонь к насесту, на руку к нему тут же перебралась белая голубка.

-  Ну, протяни руку, — сказал он Берти,  - Давай, потихонечку.

Когда то Агата заставила его  подержать одного из  близнецов.  Малыш оказался на удивление тяжелым и необходимо было приложить  усилие чтоб его удержать, но, каким оно должно было быть, чтоб не навредить сопящему свертку, понятно не было,  и потому держать  его было сложно и страшновато.  Когда на ладонь, перебралась почти невесомая голубка и коралловой лапкой охватила большой палец,  Берти вспомнилось как он держал племянника,  боялся не правильно шевельнуться.

У голубки был такой же вишневый глаз как у самого Вишни,  и этот глазок посматривал на Берти,  заглядывал в его глаза и в этом маленьком глазке Берти видел свое отражение. Смотрел на белую, словно хрустальную и невесомую голубку,  а видел себя.

- Это летные  у меня здесь голуби, -  рассказывал Вишня, -  видишь белые здесь все, изредка в них пятнышки розовые или голубые.  Ты её, пойди, стряхни с ладони через леток на улицу.

Берти осторожно встали и просунул руку сквозь достаточно широкий «вылет», немного шевельнул пальцами и голубка легко вспорхнула  поднявшись с ветром  куда то направо наискось.

Вишня похлопал по скамеечке рядом с собой.  На коленях и плечах у него ворковали голуби, искали в руках зерна, на белых их шеях желтые плотные лучи высвечивали розовый,  радужный почти неуловимый отлив.  Берти снова присел на скамеечку.

- Пить еще хочешь? – Вишня протянул ему еще одну банку «Фанты».

Берти послушно открыл ее  и поднес к губам, зажмурившись.  И едва прикрыл веки как ему примерещилась картинка – он с высоты, с высоты страшной, увидел словно в чашке, крыши рыжие и розовые, горячие серо-зеленые ряды винограда на желтой земле, темный крест колокольни торчащей наискосок и солнце, сияние солнца, и океан, и бело-голубое, с  бледной бирюзовой зеленью по краям пятно «банки» далеко в океане, и гривы скачущих через банку волн!

Он даже поперхнулся шипучим глотком и сладкая тяжелая капля плеснула прямо на майку.

- Ну, вот, я же говорил, езжай на голубятню как есть, в робе, — ухмыльнулся Вишня, — Ну еще глотни, что ли или так просто глаза прикрой.

Берти отставив «Фанту»  опять прикрыл глаза и снова, без предупрежденья мир увиделся всеми своими красками, с высоты!  В сизых улицах торчали красно  - белые навесы и старый тополь серебрился с краю.  Желтел пляж, гнулась «Коса» и там шли длинные приличные волны, но взор приковывали не они, не пробирающиеся по дороге блестящие жучки автомобилей,  даже не пароходы в синих просторах!  На «банке», грива в гриву шли волны одна прекраснее другой, вздыбливали  головы и неслись вскачь, перепрыгивая риф, взбивая воды!

Берти снова открыл глаза и уставился на Вишню поднимающего и опускающего на ладони голубка, от чего тот вскидывал с мягким свистом крылья и шевелил ими пылинки в лучах и волосы самого Вишни.

- Это что? – задал Берти невнятный вопрос, — Я вижу одно и тоже, сейчас, как будто по настоящему, это что?

- Ну, что. Такие голуби, летные.  Надежда..  Они вроде надежды, вот я их взгоню, они на круг выйдут над колокольней и надежды у многих появятся…  Странно правда? Ты же ходишь по улицам, тебе дома, крыши , деревья заслоняют просторы, ты между ними словно просвета не видишь, но вот голубь над тобой мой пролетел и ты, глаза прикрыв, ночью, там, во сне, ты словно его глазами увидел весь свой мир сверху и увидел сколько в мире света, и знаешь теперь к чему двигаться, так появляется надежда… Я  же говорю, голуби лётные.

- И ты поэтому их держишь? А Иван знает про то какие они? А еще кто? – неожиданно для себя заторопился Берти.

- Иван знает, Шанни знает,  теперь еще ты знаешь, думаю мой дед догадывается, а остальным ни к чему, главное чтоб они летали, они даже на «Косу» летают и в порт,  и в город.

- Но это же почти как сказка!

- А я добрая фея!- подхватил Вишня и ссадил голубка со своей ладони.  На запястье у него  блеснул  тусклый серебряный браслет со стилизованной серфовой доской.

-  Поехали, сказка,  — улыбнулся он, потом снова подхватил голубка выпихнул его в леток, посмотрел вслед и добавил, — Это моя жизнь, живая моя жизнь, с волшебством через стенку…  Ну, полезли, поехали!

Небо хмурилось, на самую кромку прибоя еще падали лучи и высвечивали её синими и бирюзовыми пятнами, но океан наполнился непроглядной серостью и темные тяжкие тучи смотрели в его воды как старухи в зеркало и видели в нем только  своё глухое, без ясного блеска, отраженье.

- Наполняется небо… — пробормотал отбрасывая окурок длинный Шанни , — Але, Вишня, Берти, закинте «поклейку» в мастерскую, ливанет, Иван, Иван! – крикнул он куда то во мглу помещения,  слышишь? Наполняется небо.

Иван вышел на свет в наполовину надетом гидрокостюме, черные рукава болтались у его ног, он осмотрел небо, осмотрел грохочущий и ставший страшным прибой и сказал:

- Собирайтесь парни.

Вишня осторожно внес,  положил на козлы очередную ремонтирующуюся доску, и принялся греметь дверцами своей тумбочки, рядом с ним на длинной своей ноге скакал Шанни, просунув  другую  аистиную ногу в черно серый гидрокостюм, Иван,  отложив сигаретку, натирал свою красную  доску воском, музыка частенько игравшая в мастерской то ли закончилась, то ли выключилась сама собой.

Берти, вслед за Вишней занесший одну из досок внутрь, переводил взгляд с одного на другого, Иван, закончив с воском, посмотрел на него и сказал:

- Ты пока на берегу,  малыш.

Берти кивнул, но предательский комок, подошедший к горлу заставил вздрогнуть губы, Иван еще раз посмотрел в его сторону  и повторил:

- На берегу, пока на берегу.  За старшего.  – и тут же повернулся к парням, —  Але ну что там, Вишня, готовы? пошли, время, ветер идет!

Ветра еще было  ни видно ни слышно, слива не шевелила и листком.  На враз отяжелевший песок  грохались тяжелые волны. Они били так глухо,  словно веса им добавляло отражающееся в водах тяжкое небо.

Не оглядываясь, втроем, они  быстро прошли к лодке, сложили в нее доски и протолкнув сквозь пену завели мотор.  Сделав белый зигзаг в потемневшей воде,  лодка стремительно начала удаляться и скоро  перестала быть различимой на фоне вскипающей далекой  «банки».

Провожая ее взглядом,  Берти злился на Ивана, немного на себя,  его мысли были мрачны и казалось тем проще их думать от того,  что небо было мрачным и на его фоне облака хмурых дум были  естественными.

Потоптавшись еще на влажном песке, он зашел в крошечную раздевалку где висели на разномастных крючках чистые майки.  Сквозь высоко пробитое окно,  на стенку, сплошь заклеенную фотографиями волн, серферов  и девиц на мотоциклах, падал белый ровный свет,  за окошком небо казалось бледно лиловым, будто кто — то уронил фиолетовой акварели прямо в молоко.

С полки Берти снял толстый альбом с уже пересмотренными старыми и не очень фото. Там был Иван, был совсем юный Вишня, Шани с доской под мышкой.    Все они,  с досками и без, в волнах и на берегу, вместе и по отдельности.  Уже много раз Берти перелистывал захватанные картонные страницы.  Привычно скользя  по ним глазами, разглядывал  лица,  как всегда немного задержал взгляд на фотографии «банки».   И, взялся было рассматривать следующее фото, но его внимание привлекла странная форма волны;  над ней брызги и пена взвивались будто серебряная грива, а сама тугая волна, закручивающаяся в «трубу», странно была похожа на взбрыкнувшего  бело зеленого коня.

Да! Берти присмотрелся, точно!  Веер брызг и загиб волны сложились  в дико скакнувшего  коня. Пространство между передними и задними его ногами образовало «трубу», выгнув шею, стремительной своей головой он летел вперед и влево,  и крутая  его  спина текла над «банкой», выгибаясь этой самой волной!   Берти зажмурился и снова открыл глаза – волна как волна, фотография не самая  качественная, немного поблекшая, но стоит присмотреться  и коня видно четко,  и что это еще у него на лбу? Рог, витой, словно составленный из пузырей или клочьев пены, рог!

Берти перевернул страницу, и всмотрелся в следующее фото, на волне ехал Шани, он далеко обогнав обрушающийся гребень, заложил вираж  распластавшись  над  проносящейся водой почти как чайка , позади него, угадывались сидящие на досках в ожидании своей волны серферы.

И цвет воды на фото и люди на нем говорили что сделано оно скорее всего на «Косе» и сколько не вертел перед собой Берти альбом,  всматриваясь под разными углами в изображение, волна так конем и не стала. Тогда он взглянул на предыдущее фото и снова без напряженья рассмотрел и гриву, и шею,  и спину, и рог.

Берти быстро пролистал несколько  страниц, нашел еще фото «банки». На это раз на волне здесь ехал Иван, ничего залихватского в этом фото не было , он , подняв одну руку и слегка согнув колени,  только начинал скользить вниз с огромной гладкой волны. Берти всмотрелся в фото, волна как волна, большая, только начинающая обрушаться, но, вот, видно,  в том месте где она начинает обваливать свою верхушку из ее пены уже виднеться рог, прижатые уши и раздутые конские ноздри, словно там, в зеленом теле волны заключен неистовый единорог и волна обрушаясь,  высвобождает его чтоб он несся куда то в никуда;  в небо , в даль которой никто никогда не настигнет, в воздух! И Иван, напряженный с поднятой напряженной рукой едет словно у этого единорога на спине, словно гонит его туда где ему не удастся исчезнуть , не удастся дико и вольно унестись в никогда!

Берти вернулся к началу альбома, теперь на каждом фото с «банкой» он видел единорога в той или иной степени высвободившегося из волны.  На каких то фото эти кони были яростными, в своей неистовости грозящими скинуть со своих зеленых спин фигурки парней, на каких то они были уже усмирены и словно  шли туда куда направили их дикость, воспитав из нее какую то волшебную , не то что бы покорную, но добрую и не звериную силу.

Еще раз, и еще,  фото за фото обследовал Берти альбом.  Сколько времени прошло с тех пор как ушла лодка он и не помнил,  оторвался от альбома только когда сквозь открытое окно влажно дохнула прохлада и капли зашумели в листьях и забили в крышу. Он вышел из раздевалки, сквозь лиловые струи море было как в тумане, прибой отяжелел и ворочал волны как старый атлет гири, и выбивал, выбивал дождь дробь на его коже.

Из за дождя словно из за нитяных занавесей, которые любила вешать на всех дверях Агата, выехала  лодка.  Берти выскочил на берег, ему хотелось говорить о фотографиях, о единорогах , дождь вымочил его моментально и он кружил вокруг лодки принимая из рук Шанни доски, такой же мокрый как парни.  Вместе они зашли в ворота, под ними натекали на пол лужи, на продрогших плечах дрожали капли. И Берти тоже менял промокшую майку и вытирался полотенцем, и слушал словно ни к кому не направленные, да и не особо слушаемые реплики и вставлял свои. Про волны, про доски, про фото.

- .. её и не видно почти, вы то ниже сидели, а я на верх пошел, чувствовал,   увидел только когда подошла близко, еще чуть и всё! Не успел бы взять, но поймал, реально не видно! Ты видел Шанни!? Ты ее видел? Вода серая! – в очередной раз самозабвенно вещал Вишня.

- Да мы свистели тебе!

- Сильный день, не часто такие табуны..!

- На фотках в альбоме кони…

-  Нет, я ее  почувствовал…Вообще..!

- Такие с рогом, вы видели…

- Одна то тебя замесила жестко,  Вишня.. ее ты что то не почувствовал!

Снова заиграл магнитофон. Иван скрутил сигаретку,  дым от нее в сумеречном свете плавал белыми пушистыми клубами. Шанни сосредоточено разливал в разномастные чашки кипяток, сыпал сахар заранее смешанный  с заваркой, один Вишня все еще стоял в луже перед тумбочкой и размахивая руками говорил  про  волну которую он «почувствовал». Берти тоже говорил вслед за ним, словно сам, на себе,  почувствовал все волны из альбома .

- И они только там где фотки «банки», где вы на «Косе» нету..

- Вишня, прикрой фонтан, погоди – вдруг поднял голову Шанни, — Кто они? – сказал он уже  Берти.

- Ну, кони, — споткнулся  Берти от того что его речи вдруг услышали.

Иван переглянулся с Шанни , вытолкнул изо рта кучку дыма и спросил:

- Какие кони?

- С рогом…- окончательно сбился Берти.

- Ну, я же говорил, —  воскликнул  Вишня, — Я вам говорил за голубей!

- Да подожди, Вишня, — махнул Иван, —  а ты, рассказывай.

- Что рассказывать… — Берти смущенно посмотрел в сторону, — Я фотки начал смотреть, те которые в альбоме, я всегда их смотрю, потом  вижу, там на одной конь из волны,  потом еще на одной… где фотки «Косы» —  нету…  где «банка»  всегда конь.  Единорог…

Иван снова переглянулся с Шанни, потом опять посмотрел на Берти и спросил ещё:

- Знаешь откуда они там?

Берти мотнул головой, Шанни протянул ему голубую чашку и потемневшую ложку, а  Иван сказал:

-  Вот завтра и  узнаешь, доску мою возьмешь , желтую,  с утра, в шесть, с нами поедешь. А пока вспомни что про единорог в книжках пишут – они из волн выходят и тот кто поймает единорога воплотит мечту, читал?

Берти снова кивнул.

- Ну и славно, — Иван отпил чая, -  А теперь домой иди, есть -  спать, завтра не проспи!

Ночи Берти не помнил,  в его памяти она осталась только мглисто зеленым силуэтом стула у кровати на который он навесил майку и штаны и который маячил перед глазами как вешка реальности в промежутках между разорванными снами.

Пробудился  он  до назначенного времени,  утро стремительно набирало свет, желтело и наливалось, становилось абрикосовым.  Наспех поев салата, Берти выскочил на улицу .  Где то, разметая вчерашние лужи ,  шаркал дворник, гудели сиреневые голуби, гремело сердце и небо ломалось в стеклах. В мастерской пронзенной косыми лучами сидел Иван, океан молодой и умытый искрился и, искрился прошедшим дождем,  каждый листок старой сливы.

- На вакс, вон доска, гидро-майку тебе Вишня принесет.   Как натрешь  доску , в лодку можешь отнести , полотенце взял? Не забудь  подстелить, и вот на,  воду тоже туда положи, там в носу такой отсек есть.  – распорядился Иван и протянул пластиковую бутылку.

Берти стал твердым, пахнущим  кокосовыми берегами, ваксом натирать доску.  В воздухе вдруг разнеслось  рычанье,  и скоро Вишня подъехал на своем сияющем монстре к воротам. Со стороны пляжа, не спеша,  но отмеряя длинными ногами каждым шагом чуть не полтора метра,  приблизился Шанни.

 

Затем , не говоря лишних слов все переоделись,  сложили доски в лодку, загнали в нее Берти и столкнув через прибой на синюю воду залезли на борт.

Пока Шанни не завел мотор, лодка качалась, но как только он затарахтел, выпрямилась и понеслась,   мягко покачиваясь с борта на борт, как тяжелая  птица в полете.

«Банка» приближалась стремительно  наползая кучами своей пены , Шанни  сделал  дугу проскользил у ее края и лодка потеряв скорость осела, Вишня выбросил якорь.

Плоская желтая «Коса» маячила далеко далеко,   весь мир здесь был гул и грохот!  Сюда, сейчас Берти это видел явно, разгоняясь из за горизонта неслись темно синие валы и страшную свою силу обрушивали на подводные утесы!

- Ну что малыш, готов? Пошли, – Иван хлопнул Берти по плечу и спустил с борта в воду свою доску, — Пристегнешься в воде, прыгай.

Берти нырнул, здесь плавать было гораздо прохладней чем у берега, здесь было глубоко и когда он , пристегивая лишем к  ноге доску, открыл глаза, то увидал как голубые лучи тают в темно синих глубинах.

Вчетвером они поплыли туда где океан вспухал блестящими покатыми холмами. Сели в ряд похожие на чаек на краю бездны и Берти замер  когда Шанни свистнув, показал в сторону и назад. Оттуда катился вал, словно мускул,  неимоверный мускул или исполин в напряженном движенье жил под океанской кожей.  Иван устремился к нему, будто желал чтоб его раздавила эта складка но, вдруг развернувшись к ней спиною в три гребка  скользнул вниз и прокатился из глаз, и мелькнул только перед Берти красный борт и пеной обдало как твердым крошевом! И вслед за этим Берти увидел сияющую гриву и голову и рог, и  вот с грохотом жемчужный единорог вновь вернулся под воду за кромкой «банки» и  покатился гладкой волной без изъяна в сторону «косы»!

На следующую волну поплыл Вишня, торопясь разогнаться, суетливо погреб и не успев завис на гребне так и не встав на доску, волна ушла из под него и обрушив свое жидкое тело вскипела пустой яростью над камнями, Шанни снова засвистел! Вишня опять начал разгоняться и на этот раз вскочил на доску  чуть не падая с отвесного гребня.   И единорог оказался под ним как то сразу,  выскочив из бурунов и пены! Вишня промчался на его спине и, заложив вираж, взлетел с водяными  брызгами в воздух,  шлепнулся в воду когда исполинский конь ушел за «банкой» в глубину опять став ровной волной.

-Теперь ты, Берти, спокойней, поплыли со мной, — сказал Шанни, — давай…

Берти погреб вслед за ним.

- Начинай разворачиваться, поймаем жеребенка, вот он — молодец…  давай греби! Греби!..

Последние слова Берти расслышал уже несясь вниз по зеркальной от утренних лучей жидкой стене, он  заученным движеньем вскочил на ноги и сместил немного влево плечо и доска послушно вынесла его на гребень, по которому он ехал бесконечные мгновенья! А под ним, кося бирюзовым глазом,  вскидывался белопенный  молодой единорог и поднимался на дыбки от неистовой своей юной силы!

С доски Берти так и не упал, когда его лошадка ушла обратно под океан гладкой волной, он, просто потеряв скорость,  погрузился вслед за ней чуть не по пояс. И только свист парней вывел его из какого то транса. Он погреб к ним а в голове была только одна мысль, я, я, мы,  гоним единорогов на эту «Косу», мы объезжаем для тех  кто там,  у берега,  единорогов! Мы гоним на них,  для них мечту!