Творчество

Аба

Аба

Говорят, меняются времена, но зачем менять земли, почему нужно менять небеса над ними, когда Господь их для всех создал одинаково высокими? Куда плывут облака? Откуда катятся волны? У света четыре стороны…
— Мы бежим, аба?
— Запомни, мальчик, мы никогда не бежим, мы всегда идём за светом.
За светом, за светом… Свет повсюду, где Господь и весь мир Его, так в какую же сторону?..
Разве тяжелы года, которые несут благоденствие? Нет. Но тогда тяжелы те, которые слезами написаны в истории? Бог знает. Страдания несут мудрость, когда спины пусть согнулись, но не сломались, нет. Потому памяти — да! Но безумию отчаяния — нет!
Широки, широки долины, голубы небеса, пол земли благодатной укрывает зелень, и за всем этим, в какой-то дали, как виденья, струятся в зное жёлтые холмы края, в который путь сквозь века.
В глазах синих расходятся светлые лучики. Зачем молодости смотреть в небо с мольбой о жизни, когда даже мудрая старость не должна этого делать? Закаты для всех одинаково прекрасны.
Создал Бог женщину и назвал ей имя Ева – жизнь. Жёны твои, народ, не нужно им песен, лишь тихих снов детям, мужьям — свет очага и покой старикам. Сколько слёз ими пролито, и как велико море невыплаканных? О моря, как вы далеки друг от друга. Такие вы разные, хоть и соприкасаетесь синими руками проливов. Как непохожи, одно лишь вас роднит — горизонты.
— Аба, у моря нет предела?
— Предела? У моря лишь берега, но не пределы.
Путешествия — так всегда лучше называть дальние дороги, что бы ни послужило им причиной или, может, даже вынудило, заставило отправиться в них.
Страны, края мелькают мимо. Как стайки малых птичек проносятся из памяти, так и дома городов, мимо которых едешь, даже больших, утекают из воспоминаний. Может, где-то остаются — с краю, очертаньями да пятнами.
И лишь то место, тот город, в который привела-таки дорога, становится обширен — оттого что неизвестен, а узнать нужно столько всего, потому что жить в нём.
В каждый город ведут дороги — прямые, петляющие, каменистые или мягкие от расступающейся под колёсами повозки пыли. А есть ещё морские, зыбкие, в которых колея — звёзды и их свет — направления.
В этот город людей приводили две дороги: одна по земле, другая широкой синью залива упиралась сначала в берега, а потом, распрощавшись будто, пропадала за горизонтом.
— Аба, это наш город?
— Мы будем жить в нём, мальчик.
Города. Всякий город — это камни, и все говорят по-разному, о разном, и эти речи, эти рассказы уже будто и есть сами города. И когда их можно считать сложившимися, зрелыми? Когда в них вырастут деревья или когда дома врастут в землю, когда появится первая могила? А может, когда родится ребёнок? Поутру, в полдень, вечером или ночью встревожит криком камни, и смогут они тогда сказать: «Мы город, в котором началась ещё одна судьба. Небеса над нами, земля под нами, вокруг нас просторы и море, жизнь, свет, мерцание утра, свеченье вечеров, холод луж, тепло нагретых стволов! Бог вокруг нас! И жизнь в нас и с нами!»
В небе сколько глубины? Солнце так светится в нём, что будто и не бывает ночи, будто совсем не бывает холодно, только на стенах влага — роса как слёзы. Только и не слёзы это, камни не плачут никогда, да и не смеются, запоминают только. Но разве думает кто об их воспоминаниях, когда лучи падают во двор сквозь густые ветки айвы и кажется, что солнце забралось в корзину? Когда говорят голуби, переговариваться начинают горлицы, и уходят вниз с холма их оклики к морю, где никого, кроме себя, не слушают чайки, а рыбаки с усами меняют блистающую сталь рыбьих тел на монеты, которые в их почернелых пальцах кажутся всего лишь чешуйками? Кто думает о камнях и их воспоминаниях? О вечном? Кто думает о вечном, когда оно вот тут, вокруг, рядом?
— Аба, аба, смотри какое небо! Там Бог?
— Бог… и там тоже.
Утро, вечер, день, ночь — что их смена? Сдвигает Бог планеты, во всём пространстве в порядке происходит движенье, и меняет цвета небосвод. Голубым светится корона Земли, становится прозрачной под светом звёзд, плывёт в среде воинства Господня. Миры, миры! Бесконечность, глубина, ширь без предела – сколько имён творению Твоему? Даже лужи в кривых улицах, холодные и чёрные, отражающие Твою беспредельность, имели бы если звук, то гремели бы!
Пока говорят ветра с морями и деревьями, пока движенье в небе, пока листья падают к земле, пока летят пушинки тополей голубей и одуванчиков, дотоле говорит Господь, и дымка просторов — пыльца мудрости Его! Идти, идти туда, где ширь, где теснины, где камни, где города, деревья, где могилы стары… но жизнь бесконечна!
— Аба, не было бы огня, не было бы и жизни? Так он жизнь обозначает — светятся оконца, где-то горят костры. Даже копыта выбивают искру, и значит, в коне тоже едет жизнь?
— Жизнь — где огонь души и Божье сияние, и светило пылает; не только днём, но и ночью светятся звёзды, потому что во всём Господь.
Огонь так живёт… как облака. Только те беспрестанно движутся по небесным полянам, а огонь пляшет на одном месте, изгибает своё вечно меняющееся тело, но при этом будто в самую душу смотрит неподвижно. И в нём что-то, что роднит его с морем и звездным небом – беспредельность, в которой нет не только конца, но которой не было и начала.
Ой, ранним утром ветер не спустился ещё с неба, нет движенья, только дым горький живёт. А так всё в бездвиженье, звуки ещё есть, звуки и холод. Небо синее, синее море, синие стены и земля и груши замёрзшей медные листья. И женщин вереницы, как струйки, сходятся к каменным фонтанам с сосудами, чья медь, ещё не наполненная влагой, цветом и на ощупь похожа на кору орехового дерева. И растекаются потом, неся на плече свою ношу и отводя взгляд. Стремятся, сливовоглазые, под родные своды, чтобы там скорее начать то, что с большой буквы называют, – Дом.
Готовить ли пищу, прясть, может, или мести двор — всё у них странно и так складно, как какой-то старинный, почти забытый, но всё-таки знакомый язык, который и разбираешь не через его слова, а скорее как-то на ощупь, вроде как вязь буковок в тёмной каменной нише, или как будто выбираешь лучший персик из корзины — не глазами, пальцами.
Скажут ли листья, когда предел времени? Да, когда упадут они на землю; но если их подхватит ветер? Если закружит их? Если они поплывут, как лодки? Это тоже жизнь, это тот же мир и тот же свет!
— Аба, а когда заканчивается жизнь?
— Когда кончается память.
Если вечереет, а небо нависает тяжёлое, как капля, и при этом по всем сторонам без правил гуляют ветра, свет бывает такой ровный и тихий, будто не светило даёт его, а всё на земле светится само, только одно не ярче другого. Всё будто живёт вне зависимости друг от друга, но всё равно в каком-то согласии. Это похоже на беспорядок, из которого на первый взгляд состоят кружева; но стоит приглядеться, и в каком же всё находится взаимодействии, и как прихотлив замысел мастерицы! Какое средство подвластно ей, чего ради прихотливая голубоватая вязь? Может, это облака? Может, морская пена? Может, соловьиная песня, застывшая навек, или изморозь, или травы?
Да! Это мир, в нём порядок. От звезды до камня, от капли до океана — порядок!
Когда чувств больше, чем слов, что делать? Только скорее бежать из-под крыши, и там неметь перед небом. Разве кто будет говорить: «Зачем стоишь без дела?» — если испытывал восторг, если молотами гремело в груди, если небеса надвигались сверху, но не падали? Если сам летел к ним стремительно и безудержно? И всё от чего? От жизни! По травам, по водам скачите, ветры, не нужно, не нужно конца бегу! Что впереди? Даль!
Туманы плавят очертанья, из за углов выдвигают фигуры и свисают с чёрных веток, как сырая пряжа. Что за купол надо всем – движущийся и будто беспредельный? Даже звуки глуше — хоть и появляются скорее, чем видимое, но только вслед за ними, из недалёкого предела зренья обозначается силуэт, выступают стены, крыши, деревья. А меж всем — тяжкие полотнища видимым ставшего воздуха, а когда он виден, скрывается всё, бывшее зримым при его прозрачности.
Мягко, хоть и холодно. И так хорошо, что, кажется, не нужно разговоров, что слов не нужно совсем. Да и не всегда ими обозначишь деревья, по крышам разложившие ветки, или струи, летящие с черепиц…
— Аба, а что такое тишина?
— Спокойствие души, мальчик.
В каких буквах записана вечность? Ой! В каких предметах она заключена? Если снежно, то бело, как и сколько столетий назад? Если деревья, то леса, если море, то мощь! Радуга, ты что за знак на небесной странице?
Звёзды складывающий в строку, пишущий ветром, гнущий стволы, распрямляющий ростки! Сколько страниц исчертил Ты знаками? И читают их, и читать будут всё больше! И жизнь тому подтверждение!
Не надо бояться за чайку в синих струях воздушного океана, она ловка в них, как дельфин в зелёной волне. Что может быть с этим синим миром, когда синь его — Твои ладони, Господи?
Закаты — целая отдельная картина; сколько их, все разные. Бывает удивительно, когда на востоке, далеко над дугой залива, тучи темнеют преждевременной ночью, когда запад расколот, пылающ, и если дождь прошёл, то деревья горят сиреневым, не сжигающим их огнём три удивительные минуты. Тихо как; пылает чайка, стены пламенеют – отвечают их камни светом миру, море в бронзовой чешуе!.. Но даль, даль накатывается медленно, сизо, тёмно, и стены, деревья размешиваются с сумраком и стоят уже неотличимы от той же дали — тьма. И каждый вечер закат, и каждый несхож, неповторим, и каждого вечера стоит ожидать уже ради этого.
Вот, кажется, молчит погода, а в море всё равно движенье: корабли стремятся в концы, вдохнув полную грудь, и перемениваются будто просторы под шагами ветра… У стариков лица — как моря в такую пору: остановившееся выраженье, но движение в глазах; живут в них, меняются мысли, и белые брови — их паруса.
— Аба, а что такое мудрость?
— Улыбка.
Улыбка, улыбка. Дети поют, потому что они как птицы, и радостью расцветают, потому что цветы. И где же начало их счастья? В солнце, может, в поле, может, в море, холме или дереве? В дереве толстом с ветками, абрикосовом или другом, с подвешенными качелями. Земля уходит из-под ног, и вот мгновенье, вот оно — небо, вот оно — близкое, близкое солнце, вот она радость — улыбки, улыбки! Так что же такое мудрость? Что это, что доступно и детям и старикам? Жизнь! И радуются одни, потому что вот вся она впереди, и улыбаются другие, потому что видели её!
Жизнь, вся жизнь с улыбкой: может, тихой, может, с громким смехом — неважно, только бы искренне.
Сердце — какая бесконечность, глубина в самом слове, в его звуке.
Столько вмещать, будучи малым. Какая неизмерность не может в нём вместиться, если даже с избытком места для мира, величины Господней? К каким краям, безудержное, может отнести оно душу, не признавая расстояния преградой? Туда, где лиловеют между горами долины, где козье стадо по тропкам струится, как поток, звеня — только не струёй, а колокольцами, уминает копытцами, гладкими, как кремень, вобравшую в себя вечность скал траву, туда, где пастухи… Или, может, туда, где пастыри морские, пасущие, будто лебединые стада, выпускают стаи белых парусов навстречу сквозящим далям?!
Не останавливайся, крылатое, каждый удар твой — свист крыла, рассекающего простор!
Но иногда как недалеко нужно отправиться, чтобы почувствовать мир. Мир, такой большой в таком малом. Пальцы плетут корзину, день за стенами так далёк, так далеко всё происходящее в нём, что даже его звуки едва уловимы и кажется, что это звучит освещение. Влага молчит в сосудах, не горяч и не холоден воздух, бронзовым пеплом огонь укрыт, как ожиданьем; скоро последний изгиб лозы — всё ждёт: зреют где-то сливы, где-то колосья наливают зёрна или ви160
ноград, где-то пьёт солнце, всё ждёт — пальцы плетут корзину.
— Аба, слышишь песню, это поёт земля?
— Поёт душа, мальчик.
Весной всего столько — то ли оттого, что действительно много, то ли потому, что скуповатая зима расслабила ощущения… Цвета – цвета сразу, все и много, птицы поют постоянно, какие запахи качает ветер! Лучи — как лестница на небо, даже грязь под ногами золотая и тёплая! Зелень трав с холмов стекает сверху к подножиям, будто Господь с неба разливает жизнь. Запредельностью синеет море. Будто кто-то огромный, упершись коленом, с треском ломает невообразимой крепости брус, грохочет день. Какая жизнь! Ею пронизана каждая горсть этого мира. Какой день! А какая будет ночь? Падает, падает, будто в пропасть, Земля, стены пропасти — бесконечность и тьма, пробитая частым светом звёзд!
Ширина! Крик уйдёт, не отражён ничем, в темь, и лишь слово Господне живо всегда и вечно — как красота.
Будем мы, и свет этот будет! Наше солнце — оранжевое и золотое!
У чуткой газели колени вздрагивают вовсе не от страха, нет. Всю её наполняет быстрота, и скорость тревожит её стальные ножки, и оттого она вся в движении, даже замершая на камне. Камыш также тревожен, изгибаем в разные стороны ветром. Только он не сорвётся с места, показавшись виденьем, и от этого говорит тысячей гневных голосов! Ни минуты покоя не знает мир, всегда происходит движенье. Струит невидимые струи эфир, в них реют чайки, падают капли, вверх движутся ростки, бьются сердца! Не боится ничто рожденья.
— Аба, смотри, какая ракушка!
— Смотри, какое море, мальчик.
В белых стенах, во тьме ниш гудят влюблённые голуби, утро разбрасывает драгоценности лучей прямо на дороги, и кажется, что лужи синеют небом. Корявый телом, нежный цветками миндаль навстречу ветрам доверчиво раскрывает розовые объятья, земля черна, тяжела, как роженица, в движеньях которой нет суеты. Суть новой жизни делает её жесты величественными. Вокруг неё всё движется плавно, равномерно и значительно — колыбели, моря и ветви качаются так же.
Медленный танец танцует небо, в медленном танце с ним вместе море, и птицы, и лодки волнуются от их движенья. На жесткой, как старая кожа, траве капли. Капли на вытащенных на песок лодках, на парусах, на вёслах и сетях, на лице капли… не слёзы — роса души.
У мира сколько голосов? Сколько слов звучит под солнцем и под луной? Кажется, что если их собрать все вместе, сразу, и смешать, то получится, будто гудит ветер, шумит море. Наверное, жизнь вся, жизнь всех говорит на таком языке, языке блистательном и гулком, как металл, широком и вольном, как мысли, и в то же время таком тонком, как на льду вычерченные травинки или перья самой маленькой птицы.
— Аба, а что такое слова?
— Слова? Узоры мыслей, мальчик.
Узоры мыслей, узоры веток, узоры пены на волнах, узоры облаков, даже цепочка следов на мокром песке — тоже узор! По берегу ходят чайки, синие от163
того, что всё ещё сине вокруг. Но вот мгновенье, и трепещут при каждом движении лучи на их телах, ставших розовыми, и простираются крылья навстречу солнечному ветру.
Ветры ходят в разные стороны, иногда тихо, иногда бурно и валятся из-за горизонта тучи тогда, как пена через края чаши, и самой быстрой птице в мире не обогнать этой лавины! Господь, твоя ли рука гроза, твой ли взгляд вызывает бурю?! Чей лик звёзды, а дыханье — жизнь и тепло, и кого не надо бояться, но кого страшно потерять?
— Аба, чего в мире больше всего?
— Господа.
После дождя, когда вдруг выйдет солнце, мокрые толстые ветки светятся металлическим блеском, море и даль теплятся тоже каким-то металлическим освещеньем, а лучи кажутся чужими всей этой картине, чем-то отдельным от всего и единственно объёмным во всей широкой панораме.
Листья деревьев похожи на холм, на котором дома и под которым источник; такой холм весь исчерчен тропинками, а на листьях тоже проложены какие-то тропы. По ним тепло идёт к корням, а может, просто ходят жуки.
— Аба, а куда ведут дороги?
— В завтрашний день.
Луна изумлена: пред ней в ночи, как бы на блюде, звёзды разложены в беспорядке; но они далеки, а ближе их Земля дрожит всеми водоёмами. И вот она, Луна, глядит в тысячи своих отражений. В ночи темно, как в кувшине, только в нём пусто и гулко, а ночь вся наполнена жизнью — деревья растут, бродят ветры, сны снятся, движутся воды, благоухают цветы.
— Аба, почему воды никогда не знают покоя?
— Потому что не знают усталости.
Когда дети играют, лазают по деревьям, купаются, то не слышат отцовских призывов вовсе не потому, что им не дороги их родители, а оттого, что им дорого наравне с ними всё. Голуби, облака, рыбы, камни или кусочки стекла волнительны и дороги в этом мире, в котором синее небо, синее море, синие горы, а в лесу под деревьями распускают цветки синие, как чьи то глаза, фиалки. Дети знают всему настоящую цену.
Весна: дожди падают тяжело, ветки кажутся скользкими и покачиваются тяжко, а дым, стиснутый в крохотных дворах между стен, не движется, а скорее ворочается в тихом сыром воздухе. Что оживляет тишину? Ведь в безмолвии всё — и мох между камней, оттаявший, позеленевший и мокрый, и голуби под карнизами, глядящие вбок, топорщащие мокрые перья, и похожие на забытые виноградарем прошлогодние грозди. Не молчит только чья-то свирель или, может, скрипка, а может, где-то кто-то играет на чём-то другом, и вот эта музыка звучит, звучит! Издают струны, или что там ещё, звуки! И кажется: это для сердца.
А может, наоборот? Может, сердце — инструмент? Огромный, отстроенный и звучный! И Господь прикасается к его струнам, и звучит оно, благодарное.
Кто этот мальчик, где это море, что там дуют за ветры? Бог знает…

 

Оставить комментарий

Name*

e-Mail * (will not be published)

Сайт